Страница 24 из 71
Кирилл вернулся к столу, взял один из листов, исписанных его собственным почерком, и продолжил:
— Теперь Транссиб. Я знаю, что вы были одним из главных сторонников его строительства. Я знаю, что покойный государь поддерживал это начинание. Я его не отменяю. Но я хочу внести в него коррективы. Основная магистраль остаётся, но я хочу, чтобы вы рассмотрели возможность строительства дополнительной ветки, которая пройдёт севернее. Это удорожит проект и замедлит его, но зато сделает дорогу менее уязвимой в случае военного конфликта на Дальнем Востоке. Мы не можем позволить себе зависеть от одной нитки, которая идёт слишком близко к границе. Если эта нитка будет перерезана, весь Дальний Восток окажется отрезанным от центра. Этого допустить нельзя. Кроме того, я хочу, чтобы строительство этой дороги стало локомотивом для нашей индустриализации. Рельсы, паровозы, вагоны, всё это должно производиться в России, а не закупаться за границей за золото. Если для этого нужно построить новые заводы значит стройте. Если нужно привлечь иностранных инженеров на время, пока наши учатся, то привлекайте. Но цель ясна: Транссиб должен стать русской дорогой из русских материалов.
Витте, который сам когда-то продвигал идею Транссиба через бюрократические препоны, слушал этот монолог с выражением человека, обнаружившего, что его собственные мысли кто-то продумал дальше и глубже, чем он сам. Это было одновременно и радостно, и немного тревожно, но в целом, судя по тому, как кивал министр, он был скорее воодушевлён, чем испуган.
— Что касается рабочей силы, — продолжал Кирилл, и тут его голос стал чуть жёстче, выдавая то прагматичное, почти циничное отношение к вопросу, которое он выработал, управляя заводами и стройками, — я не хочу отрывать крестьян от земли на долгие годы. У нас есть другие ресурсы. У нас есть заключённые. Их много, и содержание их обходится казне в копеечку. Я хочу изменить подход. Те, кто совершил преступление, должны работать. Не сидеть в острогах на казённых харчах, а работать на самых тяжёлых участках строительства. Те, кто не опасен, кого можно использовать на внешних работах, пусть строят дорогу. Это сократит расходы, ускорит строительство и, кроме того, послужит уроком для тех, кто думает, что преступление остаётся безнаказанным. Принцип простой: нормальные люди не должны кормить тех, кто нарушил закон. Закон должен быть суров, но справедлив, и всякий, кто его преступил, должен возместить свой долг обществу трудом.
Витте записал и это, и Кирилл заметил, что на лице министра не отразилось ни тени сомнения. Этот человек, сам прошедший суровую школу управления железными дорогами, прекрасно понимал, что такое логистика больших строек и что такое ресурс дармовой рабочей силы. Моральных терзаний по этому поводу он явно не испытывал. И Кирилл мысленно поставил ему ещё один плюс.
— Теперь — электрификация, — сказал он, переходя к следующему пункту. — Я понимаю, что это звучит, возможно, как фантазия. Но я говорю вам со всей ответственностью: будущее принадлежит электричеству. Оно даёт энергию для заводов, свет для городов, сокращает зависимость от угля и дров. Я хочу, чтобы мы начали строить электрические станции. Не ждать, пока это сделают немцы или американцы и продадут нам технологию втридорога, а строить сами. Привлекать инженеров, проектировать, экспериментировать. Это не быстрый проект, он займёт десятилетия. Но если мы начнём сейчас, через двадцать лет Россия будет электрифицирована так же, как любая передовая держава, а то и лучше. У нас есть уголь, у нас есть реки, у нас есть люди. Нужно начать.
Он сделал глоток остывшего чая и продолжил, не давая Витте передышки, потому что знал: если дать человеку передышку, он теряет темп, а темп в таком разговоре был важен.
— Денежная реформа. Я знаю, Сергей Юльевич, что вы давно вынашиваете план введения золотого рубля. Я этот план одобряю. Более того, я настаиваю на его скорейшем проведении. Нам нужен твёрдый, конвертируемый рубль, который принимали бы в Европе без опаски. Это не только вопрос экономического престижа. Это вопрос нашей способности привлекать инвестиции, торговать на равных, строить промышленность. Подготовьте мне детальную записку о том, что для этого нужно, и считайте, что моя поддержка у вас есть.
Витте, который годами бился за эту идею, натолкнулся на стену консервативного сопротивления и уже начал терять надежду, записывать ничего не стал, а просто поднял глаза на государя и коротко сказал: «Благодарю, Ваше Величество». Но в этой краткости было больше чувства, чем в иных пространных речах. Кирилл понял: этот пункт для Витте не просто служебное поручение. Это дело его жизни. И теперь это дело получило поддержку на самом верху.
— Индустриализация, — сказал Кирилл, загибая очередной палец, словно перечислял пункты не грандиозного государственного плана, а обычной производственной планёрки. — Масштабная. Мы должны перейти от ручного труда к машинному. От крестьянской косы к жатке. От домотканой рубахи к текстильной фабрике. От деревенской кузни к сталелитейному заводу. Это не значит, что мы должны разорить крестьянство. Крестьянин останется крестьянином, но он должен получить доступ к машинам, удобрениям, дешёвому кредиту и рынкам сбыта. Одновременно с этим мы должны строить заводы, которые займут тех, кто не хочет или не может оставаться на земле. Города будут расти, это неизбежно. Весь вопрос в том, вырастут ли они как центры промышленности и культуры или как клоаки нищеты. Я хочу первого. Для этого нам нужно строить не только заводы, но и школы при них, и больницы, и жильё для рабочих — нормальное, человеческое, а не бараки. Я хочу, чтобы одновременно с индустриализацией шло улучшение быта. Не только потому, что это справедливо, но и потому, что это выгодно. Сытый, грамотный, уверенный в завтрашнем дне рабочий производит втрое больше, чем голодный, забитый и запуганный. Это не благотворительность, Сергей Юльевич. Это расчёт.
Он остановился, давая Витте возможность осмыслить сказанное, и министр на этот раз не стал записывать сразу, а задумался на несколько секунд, взвешивая услышанное. Видно было, что идея сочетания индустриализации с социальным улучшением не была для него привычной. В его время и в его кругу никто не говорил о быте рабочих как о факторе производительности. Но он был достаточно умён, чтобы схватить суть мысли, не упираясь в частокол предрассудков.