Страница 71 из 71
Первое и самое мучительное: бюрократия. Чиновничий аппарат империи, с которым он боролся весь этот год, сопротивлялся с упорством, достойным лучшего применения. Указы исполнялись медленно, с проволочками, с бесконечными отписками. Те самые три станкостроительных завода, которые он задумал построить за год, оставались пока по большей части на бумаге, и главной причиной тому были не деньги и не отсутствие рабочих рук, а саботаж на уровне губернских канцелярий и министерских департаментов. Его параллельные структуры: Витте, Столыпин, Макаров работали хорошо, но они были островками эффективности в море рутины. Расширить эти островки, превратить их в материк вот задача, которую он пока не решил и которая требовала ещё многих лет работы.
Второе: крестьянский вопрос. Да, первые указы вышли. Да, первые хутора начали появляться в чернозёмных губерниях. Но крестьянская масса, веками жившая в общине, воспринимала перемены насторожённо, а часто и враждебно. Выйти из общины означало порвать с привычным укладом, с соседями, с круговой порукой, которая, при всех её недостатках, давала хоть какую-то защиту. Агитация против реформы, которую вели и недовольные помещики, и эсеровские пропагандисты, и просто сельские богатеи, боявшиеся потерять влияние, падала на благодатную почву. В нескольких уездах уже были отмечены волнения, пока небольшие, но Столыпин предупреждал, что дальше будет труднее. Кирилл знал это и готовился к долгой, тяжёлой борьбе.
Третье: внешняя политика. Здесь он вынужден был признать, что за год не достиг почти ничего. Отношения с Японией оставались напряжёнными. С Англией холодными. С Германией двойственными. Лобанов-Ростовский, старый и осторожный дипломат, вёл переговоры, но продвижения были минимальными. Европейские державы присматривались к новому русскому царю, ждали, споткнётся ли он, не решаясь пока ни на открытую вражду, ни на сближение. Кирилл понимал, что дипломатия требует времени, но время было как раз тем ресурсом, которого ему катастрофически не хватало.
Четвёртое: он сам. Он это записал в тетрадь без ложной скромности и без самобичевания, просто как факт. За этот год он спал в среднем по пять часов в сутки, почти не бывал на воздухе, не имел ни одного дня полноценного отдыха и довёл себя до того состояния, которое в его прошлой жизни назвали бы профессиональным выгоранием. Он знал, что долго так продолжаться не может. Человек это не машина, и даже самый выносливый управленец рано или поздно ломается, если не давать себе передышки. Но останавливаться он не мог. И эта дилемма как сохранить темп, не разрушив собственное здоровье, — оставалась неразрешённой.
Он закрыл тетради и долго сидел, глядя на их кожаные обложки, потёртые за год постоянного употребления. Потом встал и подошёл к окну. За мокрым стеклом, в свете редких газовых фонарей, угадывался осенний Петербург: красивый, холодный, равнодушный.
Итог года, если подводить его честно, был таким: сделано много, но предстоит сделать ещё больше. Империя сдвинулась с мёртвой точки, но инерция огромной страны гасила самые сильные толчки. Сопротивление было повсюду: в чиновничьих канцеляриях, в помещичьих усадьбах, в крестьянских общинах, даже в головах тех людей, которые искренне хотели добра, но не понимали, как его достичь. И всё же он видел результаты. Не на бумаге, а вживую: фабрика в Архангельске, завод в Перми, стройка в Красноярске, глаза инженера Рогова, горевшие энтузиазмом, руки рабочего, державшего первую русскую станину. Ради этого стоило работать. Ради этого стоило не спать ночами, терпеть интриги, слушать шепотки за спиной. Ради этого стоило жить.
Он взял чистый лист и написал на нём всего одну фразу: «Второй год». Затем придвинул к себе папку с надписью «1896. План» и открыл первую страницу. Там уже были набросаны пункты: коронация, которую следовало подготовить так, чтобы она стала не просто церемонией, но демонстрацией новой России; продолжение крестьянской реформы; расширение сети технических училищ; начало строительства Мурманской базы; закладка Красноярского завода; разработка танка, женитьба в конце концов. И ещё многое другое, что пока не умещалось ни в один план.
За окном шумел дождь. Где-то далеко, на Неве, прогудел пароход. Кирилл откинулся в кресле и позволил себе на несколько минут закрыть глаза. Год был трудным. Второй будет ещё труднее. Но он был готов. Он знал, что теперь он не один. У него были Витте и Столыпин, Макаров и Морозов, Гуляев и сотни других людей, которых он нашёл и поставил на свои места за этот год. У него была армия, присягнувшая ему. У него был народ, который начинал верить, что царь это не далёкий полубог, а человек, который работает для них. И у него была цель, та самая, которую он сформулировал ещё в первые дни своего царствования: сделать Россию самой могущественной державой мира.
Он открыл глаза, поправил фитиль лампы и снова склонился над бумагами. Второй год начинался сегодня. И время, как всегда, не ждало.
Конец первой книги.
Продолжение следует…