Страница 20 из 71
Кирилл, приняв рапорт от начальника караула, вернулся во дворец. Камердинер доложил, что граф Воронцов-Дашков ожидает в малой приёмной — привёз на подпись первые телеграммы и, кажется, хочет обсудить ещё что-то. Кирилл кивнул, прошёл в приёмную и, не садясь, не тратя времени на предисловия, подписал пачку бумаг, которые министр двора разложил перед ним на столике. Среди этих бумаг были телеграммы в столицу, распоряжения о траурных мероприятиях, предварительный график похоронной процессии и ещё несколько документов, содержание которых он уже обговорил с Воронцовым утром. Подписывая, он краем сознания отметил, что его рука, ещё вчера неловкая в обращении с пером и чернилами, сегодня работала гораздо увереннее, словно тело, получив утром приказ действовать, наконец признало в нём хозяина.
Когда с бумагами было покончено, он поднял глаза на Воронцова-Дашкова и, чуть помедлив, сказал:
— Граф, у меня к вам ещё одно дело. И оно, возможно, для вас будет неожиданным. Я хочу, чтобы вы немедленно отправили телеграмму Сергею Юльевичу Витте в Петербург. Я приглашаю его прибыть в Ливадию немедленно, не дожидаясь похоронной процессии. Я хочу видеть его здесь как можно скорее. Напишите, что государь желает обсудить с ним дела первой государственной важности. И добавьте, что я жду его не как министра, а как человека, в способностях которого я, памятуя отзывы покойного государя, имею все основания не сомневаться.
Воронцов-Дашков на мгновение замер. Он, как опытный царедворец, мгновенно понял значение этого вызова. Витте был министром финансов, человеком, с которым покойный император считался, но которого многие при дворе откровенно недолюбливали за резкость, за самоуверенность, за ту самую энергию, которая одновременно и восхищала, и пугала. Вызвать его немедленно, до коронации, до похорон, до того, как новый государь вообще успеет осмотреться в Петербурге, это был жест. Жест, означавший, что бывший министр финансов Александра III может стать чем-то гораздо большим при Николае II. И Воронцов-Дашков, который сам не был политическим игроком в том смысле, в каком были игроками великие князья или Победоносцев, тем не менее достаточно повидал на своём веку, чтобы оценить масштаб происходящего.
— Будет исполнено, Ваше Величество, — произнёс он, и в голосе его не было ни колебания, ни намёка на удивление. — Сергей Юльевич получит телеграмму сегодня же вечером. Если он выедет немедленно, то может быть здесь через три-четыре дня, учитывая состояние дорог и пересадки.
Кирилл кивнул. В его голове уже складывался тот самый расклад, который он наметил себе ещё тогда, в прошлой жизни, изучая историю реформ. Витте был тем человеком, который в реальной истории почти в одиночку вытащил российскую экономику из застоя, провёл денежную реформу, запустил промышленный бум и заложил всё то, что потом, уже без него, дало стране шанс на выживание в мировой войне. Но в той, реальной истории Витте всегда оставался в тени, всегда был ограничен волей медлившего императора, который слушал его вполуха и постоянно оглядывался на мнение консерваторов. Теперь этого ограничения не будет. Теперь Витте получит не просто пост министра финансов, а нечто совсем иное: роль первого помощника, фактического главы правительства, человека, которому будет поручено не только считать деньги, но и строить систему. А сам Кирилл будет тем, кто задаёт направление и контролирует результат, но не влезает в детали, которые всегда лучше оставить профессионалам.
Он ещё раз прокрутил в уме эту мысль и вдруг осознал, что впервые за всё время своего пребывания здесь он мыслит не как кризис-менеджер, спасающий гибнущее предприятие, а как собственник, строящий новое. Разница была колоссальной. Кризис-менеджер тушит пожар. Собственник закладывает фундамент. И теперь, когда пожар первых дней междуцарствия был потушен, пришло время закладывать.
Остаток дня прошёл в том темпе, который для любого другого человека показался бы изнурительным, но Кириллу был привычен по его прежней жизни. Он принял ещё нескольких человек, в том числе местного губернатора и командующего Черноморским флотом, которые явились с выражением верноподданнических чувств, и с каждым из них провёл разговор по той самой методе, которую выработал ещё в Новосибирске: минимум вежливых фраз, максимум деловых вопросов, и в конце короткое, но ёмкое резюме, которое давало понять собеседнику, что его отныне будут оценивать не по длине родословной и не по умению кланяться, а по конкретным делам. Губернатор, тучный, страдающий одышкой человек, явно не ожидавший от молодого государя вопросов о состоянии причалов и складских помещений в Севастополе, ушёл с выражением лица, близким к панике. Командующий флотом, седой адмирал с боевыми орденами, напротив, ушёл довольным, потому что новый император с ходу оценил состояние береговой обороны и задал ровно те вопросы, которые задал бы грамотный инженер, а не скучающий венценосец.
Вечером, оставшись наконец один, Кирилл сел за стол и развернул чистый лист бумаги. Это был тот самый момент, который он планировал ещё там, в прошлой жизни, но до которого тогда было так же далеко, как до луны. Сейчас он сидел в Ливадийском дворце, за окнами которого темнело крымское небо, и писал план: не оперативный, не на ближайшие дни, а долгосрочный, стратегический, тот самый, который он собирался обсудить с Витте, как только тот приедет. Список реформ, которые следовало провести в течение первых пяти лет. Список отраслей, которые требовали немедленного вмешательства. Список людей, тех, кого он помнил из истории, которых следовало найти, приблизить, поставить на ключевые посты, потому что в одиночку, без команды, он не сможет сделать и десятой доли того, что задумал.
Строчки ложились на бумагу ровно, без помарок. Он писал о транспорте и промышленности, о финансах и образовании, о военной реформе и о реформе государственного управления. Ничего фантастического, ничего такого, что не могло бы быть реализовано при имеющихся ресурсах. Просто системный, выверенный, просчитанный на годы вперёд план, тот самый, который он столько раз продумывал в своей голове, стоя у окна с видом на ночной Новосибирск. И, глядя на этот исписанный лист, он испытывал странное, почти забытое чувство — чувство человека, который знает, что его работа начинается не завтра, а уже сейчас. Что первый день его царствования подходит к концу, и он, этот день, прожит не зря.