Страница 13 из 71
Он снова подошёл к кровати, вынул из-под подушки листок со своей схемой и быстро, уже совершенно осознанно, дописал несколько новых стрелок. «В. А.» — Владимир Александрович. «Ч.» — Черевин. «Неизвестное лицо в штатском — возможно, связной из министерства двора или кто-то из окружения Воронцова-Дашкова». «Депеша из Петербурга — завтра вечером». «Гвардия — обещание привилегий». Затем он провёл жирную линию вниз и написал одно слово: «УПРЕЖДЕНИЕ». Он знал, что это означало. Ему нужно было найти способ лишить заговор его главного козыря — неопределённости статуса наследника. Пока он не император, он уязвим. Как только он станет императором, любой регентский совет будет выглядеть как мятеж. Значит, ключом к решению проблемы была не борьба с заговорщиками, а ускорение процедуры перехода власти. Но как ускорить то, что зависит не от него, а от Бога и от состояния здоровья умирающего государя?
Ответ пришёл неожиданно, не как готовая мысль, а скорее как смутный образ, как ощущение правильного решения, которое ещё нужно было облечь в конкретную форму. Он вспомнил слова, сказанные отцом там, в душной, пропахшей лекарствами спальне: «Никому. Но есть люди, которые не предадут потому, что не умеют». И одним из тех, кого назвал умирающий император, был министр двора граф Воронцов-Дашков — человек, по словам Александра, честный, хотя и без фантазии. Именно Воронцов-Дашков, как министр двора, ведал всеми формальными процедурами, связанными с объявлением манифеста о восшествии на престол. Именно он должен был готовить текст этого манифеста. Именно он имел доступ к типографии и курьерской службе, которая связывала Ливадию с Петербургом. И если с ним поговорить прямо сейчас, до того, как заговорщики успеют перетянуть его на свою сторону или обойти его, то появлялся шанс подготовить всё так, чтобы в момент смерти государя никаких зазоров для регентства просто не возникло.
Кирилл решительно направился к двери. Он уже взялся за ручку, когда в коридоре послышались быстрые шаги, и дверь без стука, что было вопиющим нарушением этикета — распахнулась. На пороге стоял камердинер, лицо которого, ещё полчаса назад бесстрастное, теперь выражало неподдельную тревогу.
— Ваше Императорское Высочество, — выдохнул он, — Его Величеству совсем худо. Доктор Вельяминов просит вас немедленно прибыть. Говорят, что это может быть конец.
Кирилл похолодел. Это было то, чего он, при всей своей стратегической подготовке, не мог ни предсказать, ни отложить. Смерть приблизилась быстрее всех расчётов. И теперь всё — всё, что он планировал, всё, что он задумывал, должно было решиться в ближайшие часы, а возможно, и минуты. Но вместе с холодом в груди возникло и другое чувство, то самое, которое он испытывал в самые критические моменты своих кризисных командировок, когда всё идёт не по плану, но именно в этом хаосе открываются возможности, невидимые при спокойном течении дел. Кризис это не только опасность. Кризис это ещё и момент, когда сопротивляемость системы падает и можно провести решения, на которые в обычное время ушли бы месяцы.
Он выпрямился.
— Иду немедленно. Пошли за графом Воронцовым-Дашковым. Он должен быть там. И пошли за великим князем Владимиром Александровичем. Скажи, что я прошу его прибыть к покоям государя по неотложному делу государственной важности.
Камердинер кивнул и исчез. Кирилл, на мгновение задержавшись в комнате, бросил взгляд в зеркало. Оттуда на него смотрел тот же молодой человек с рыжеватой бородкой и светлыми глазами, что и несколько часов назад. Но что-то в этом лице изменилось. Глаза больше не были глазами испуганного юноши. В них появился тот самый стальной оттенок, который когда-то заставлял кредиторов, инвесторов и зарвавшихся директоров умолкать на полуслове, едва взглянув на сидящего напротив кризис-менеджера из Новосибирска.
Император умирал. Империя стояла на пороге. Игра вступала в решающую фазу.