Страница 4 из 19
Глава 1. Завтрак, который не согреет
Он проснулся ровно в семь тринадцать. Я знала, потому что за одиннадцать лет научилась определять время по звуку его дыхания — на вдохе он замирал на секунду дольше, когда сознание возвращалось. Как старая кофеварка, которая сначала фыркает, а потом уже выдаёт нормальный напиток.
Я стояла у плиты и делала ему яичницу с помидорами. Он любит, когда помидоры обжарены до хрустящей корочки — это я тоже знала. Единственное, чего он не знал: я резала их сегодня так мелко, как будто шинковала не овощи, а его репутацию. Нож скользил по доске — тук-тук-тук, ритмично, почти медитативно. Я считала удары —двадцать три. Ровно столько, сколько раз я сказала себе за эти часы: не сейчас, Лера. Сначала завтрак. Потом — всё остальное.
— Доброе утро — сказал он.
Его голос — с хрипотцой, сонный, будто он только что вынырнул из тёплого молока. Он протер глаза и зевнул, даже не прикрыв рот. Я видела его желтоватые зубы — он всегда забывал купить новую щетку, пока я не напоминала. Сегодня я не напомню.
— Доброе. Садись, яичница готова.
Я поставила тарелку перед ним. Он взял вилку, воткнул в желток, и тот растёкся по белку — жёлтая жижа, как та самая ложь, которую он пролил на нашу кровать. Я смотрела на это и улыбалась. Внутри — ничего. Ни отвращения, ни горечи. Только странное спокойствие, как в больничной палате, когда наркоз уже подействовал, а операция ещё не началась.
— Ты сегодня рано, — сказал он, жуя. — Обычно ты спишь до восьми.
— Не спалось.
— Приснилось что-то?
— Да. — я взяла свою чашку с кофе — чёрный, без сахара, такой горький, что язык сворачивался в трубочку. — Приснилось, что я — сова. Большая серая сова. И сижу на дереве, а ты внизу, смотришь на меня и не узнаешь. Глаза у тебя были как у кролика — белые, испуганные. И ты спрашивал: "Это ты? Ты?" А я молчала.
Он замер с вилкой на полпути ко рту. Его лицо — то самое лицо, которое я целовала тысячу раз, которое я знала до каждой поры — вдруг стало чужим. Как будто я надела на него маску, которую он сам не узнал.
— Странный сон, — сказал он, и я услышала в его голосе ту нотку. Ту, которая появлялась, когда он врал. Он всегда чуть приподнимал брови, когда врал — будто удивлялся самому себе: "Смотри, как легко, она верит".
Она не верит.
Я смотрела на его шею. На ту самую кожу за ухом, где я, сдуру, оставила засос на второй неделе знакомства — он тогда смеялся и говорил, что я дикая кошка. Теперь на этой коже было что-то другое. Едва заметный след, похожий на царапину. Или на поцелуй. Или на то, что я не хочу знать.
— Много работы сегодня? — спросила я, делая глоток. Кофе обжёг горло — приятно, почти сладко.
— Да, как обычно. Совещание в десять, потом встреча с клиентом, потом ещё отчёты. — он отодвинул тарелку — половинка яйца осталась, и помидоры лежали нетронутыми. Он не любил пережаренные, но сегодня я специально сделала их чуть чернее. — Может, приеду поздно. К ужину не жди.
— Хорошо.
Ни одного лишнего вопроса. Ни одного "а с кем встреча?". Ни одного "во сколько?". Ничего. Я дала ему ровно столько же тишины, сколько он давал мне в те ночи, когда возвращался и говорил "устал, давай спать".
Он встал, поцеловал меня в макушку. Его губы — сухие, как осенние листья — коснулись моих волос, и я почувствовала тот самый запах. Ваниль. Дешевая ваниль, смешанная с потом. На нем. На его шее, на его одежде. Не на мне.
— Что-то не так? — спросил он, заметив, что я застыла.
— Что? Нет, все так. — я натянула улыбку. Ту самую, которую я репетировала перед зеркалом в три часа ночи. Спокойную, как вода в стоячем пруду. — Просто вспомнила, что нужно купить молоко.
— Купи.
Он ушёл в ванную. Я слышала, как он напевает — что-то попсовое, что крутят по радио. Он всегда напевал, когда был счастлив. Или когда думал, что его счастье ничто не нарушит.
Дурак.
Я подошла к его сумке. Той самой кожаной портфелю, которую я подарила ему на тридцатилетие — она стоила моей зарплаты за полтора месяца. Я расстегнула молнию. Внутри — его планшет, какой-то договор, запасная рубашка. И флакон.
Маленький, розовый, с надписью "Vanilla Dream". Я открыла его, понюхала — и меня чуть не вывернуло. Такая приторная сладость, что зубы сводило. Я закрыла его, сунула обратно, застегнула сумку.
Ничего не взяла. Ничего не вылила. Не оставила следа.
Потому что следы — это улики. А улики ведут к скандалам. А скандалы — к слезам. А слезы — к тому, что я превращусь в ту самую жену, которую он ожидает.
Я не буду той женой.
Я буду кем-то другим.
Когда он вышел из ванной — свежий, в чистой рубашке, с мокрыми волосами — я стояла у окна и смотрела на двор. За окном лил дождь. Тот самый серый, слякотный, московский дождь, который пахнет асфальтом и выхлопными газами. Я обернулась.
— Возьми зонт, — сказала я. — На улице дождь.
— А ты? — спросил он, завязывая галстук. Тот самый галстук, синий, в полоску, который я купила ему в прошлом году на день рождения. Он надевал его только на важные встречи. Значит, встреча действительно важная.
Или она ждёт.
— Мне недалеко, — ответила я. — Я дойду пешком. Дождь освежает.
Он усмехнулся — той усмешкой, от которой у меня когда-то бегали мурашки по коже. Теперь мурашки превратились в лёд.
— Ты странная сегодня, — сказал он. — Не выспалась?
— Выспалась, — соврала я. — Иди, не опаздывай.
Он поцеловал меня в щёку — сухой, быстрый, как клоунский поцелуй на детском утреннике. И ушёл.
Хлопнула дверь. Я прижалась к стене и выдохнула. Впервые за ночь. Полной грудью. Так, что лёгкие заныли от внезапного притока воздуха.
Пустота.
Дом опустел мгновенно — будто он унёс с собой весь звук. Остался только стук дождя по стеклу, да гул холодильника, да моё сердце, которое колотилось где-то у горла.
Я подошла к зеркалу в прихожей. Посмотрела на себя. Бледная, осунувшаяся, под глазами синева — я не спала двадцать четыре часа. Волосы торчат, как пакля. Я выглядела как жертва. Как та самая несчастная женщина, которую бросили.
Но я не жертва.