Страница 75 из 77
Пока у меня есть время, я размышляю, как учёный, ставя мысленный эксперимент и подбивая промежуточные итоги, на основе той скудной информации, которой я сейчас обладаю.
Я снова и снова возвращаются к этой слизи на теле гибридов. К её структуре и к её свойствам. Уверен, что она — важнейший элемент этих тварей. Что-то вроде жидкой органической брони со встроенной термозащитой, которая помогает носителю выживать в экстремальных условиях.
Наверняка в этой жидкости содержатся криопротекторы, антифризные белки и вещества, которые подавляют образование кристалликов льда, способных разорвать клетки тканей при заморозке организма. А это — шаг к познанию анабиоза и возможности отправить космонавта в длительное космическое путешествие. Не над этим ли работали в том «лунном модуле» который стоит на отшибе станции, а?
«Итак, — подбиваю я промежуточные итоги, — слизь образует тонкую плёнку на теле гибрида. Это снижает теплопотери, а также блокирует ионные каналы, отвечающие за передачу боли. Как вариант, она, дополнительно, глушит и сигналы опасности. Отключает чувство самосохранения.
Поэтому эти существа прут, не считаясь с ранами и увечьями. Им просто незнакомо чувство страха. Если к этому добавить способность к повышенной регенерации, то мы имеем дело, практически, с идеальным организмом, который отбросил всё лишнее и превратился в совершенную машину для убийства.
Ещё бы знать, как эта слизь вырабатывается в организме гибрида. А выходит она наружу, скорее-всего, через поры кожи.
Но и это — не самое главное. Эти твари воспринимают себя, как конструктор, который можно разобрать и пересобрать заново из любых доступных биологических элементов. А мы для них — лишь поставщики запчастей — корм, как для нас свиньи на фермах.
Всё это, пока, — лишь мои предположения. Гипотеза. Но одно я знаю точно, если направить на гибрида источник света, то происходит фототоксическая реакция. Слизь окисляется и превращается в яд, а затем...
«Так! Достаточно! — останавливаю я сам себя. — Сейчас нам нужно тепло, источник электроэнергии, еда и оружие. Неплохо бы раздобыть несколько фонарей, так сказать для ближнего боя. Способ уже опробован и он — рабочий. А для этого необходимо обыскать всю станцию и сходить на взлётную полосу за выброшенными тюками и ящиками. Там много чего есть. И всё это предстоит провернуть до наступления темноты. Но, в приоритете, — электричество. Без него, мы — покойники».
Хрум, хрум, хрум.
Скрип снега заставляет меня сразу же нацепить очки и обернуться. Я вижу, как ко мне идёт Зорин. Он старается этого не показывать, но каждый шаг ему даётся с трудом. Одышка усилилась. Даже пробивается хрип. Как бы у него не начался отёк лёгких. В наших условиях это означает долгую и мучительную смерть. Проще застрелиться, чем подыхать, утопая в собственной жидкости.
Зорин останавливается рядом со мной. Если он сейчас начнёт кашлять, то дело — дрянь.
— Ты тут долго уже стоишь, — говорит он мне, заходя издалека.— Всё о той твари в стене мыслю гоняешь, верно?
Его голос сквозь маску на лице звучит глухо, с небольшим шипением, из-за сверхнизкой температуры воздуха.
— Да так, — неопределённо отвечаю я, — нужно было, кое о чём подумать.
— Пойдём в блок, — продолжает Зорин, — мы растопили печку, согреешься. Кореец гречневую кашу с тушёнкой сделал. Чай заварил. Чёрный. Крепкий. С сахаром.
Я отвечаю ему не сразу, понимая, что Зорин намеренно уходит от разговора со мной. А если мы вернёмся в кают-компанию, то, при остальных, он уже ничего мне не расскажет. Поэтому, как бы холодно мне не было, нужно дожимать его здесь. Другой возможности у меня не будет.
— Расскажи мне про них, — говорю я Зорину в лоб, кивнув с сторону ямы, где чадят тела. — Про этих тварей. Что ты о них знаешь? Что вообще здесь происходит?
Зорин, медленно, поворачивает голову. Смотрит на меня, и в его взгляде я увидел нечто такое, что меня сразу же насторожило.
— Что ты имеешь ввиду? — переспрашивает он меня.
Его голос прозвучал слишком ровно. Неестественно.
— Всё! — злюсь я. — С самого начала. Зачем ты здесь? Какое у тебя задание? Что знают о том, что здесь произошло на Большой земле? Ведь не просто же так ты захватил с собой автомат и пистолет!
Зорин молчит. На нас, неожиданно, налетает порыв ледяного ветра и взметает вокруг нас снежное крошево. Поток уносится прочь и снова воцаряется тишина.
— Если ты дал подписку о неразглашении, — добавляю я, — то сейчас, самое время положить на неё хрен! В чём смысл, что-то от меня скрывать, если никто из нас не выживет?!
Зорин тяжело вздыхает. Я догадываюсь, что он борется с самим собой.
— Это был эксперимент, — наконец, негромко произносит Зорин, тоже, как и я, глядя вдаль. — Секретный эксперимент. Наша космическая программа. Полёт на Марс и дальше, намного дальше… — Зорин понижает голос, будто нас, здесь, кто-то сможет подслушать. — Ты же понимаешь, о чём я тебе говорю?
Я киваю.
— Пилотируемые исследования за пределами солнечной системы и колонизация других планет, — вворачиваю я, — так?
— Да, — отвечает Зорин, — они хотели раздвинуть возможности человеческого организма за грань возможного, чтобы подготовить людей к сверхдолгим миссиям и к экстремальным условиям глубокого космоса. К выживанию там, где выжить невозможно, когда ты летишь на космическом корабле с ядерной силовой установкой. В условиях постоянного облучения экипажа ионизирующим излучением.
— И, как? — цежу я. — Получилось?
— Там… — Зорин замолкает, будто слова застряли у него в глотке, — на Большой земле, ещё точно не знают. Поэтому сюда и послали меня. На разведку.
— Не знают? — удивляюсь я. — Как это так? На «Восточной» проводили секретный эксперимент, без возможности обмена информацией с Москвой?
— Не будь дураком, Док! — злится Зорин. — Ты же не думаешь, что они бы стали передавать такую информацию по радиоэфиру, путь даже и по закрытому каналу связи шифровкой?
Он внимательно смотрит на меня, а затем продолжает:
— С той стороны, — Зорин смотрит на столб с указателями до других станций, который находится от нас в метрах с тридцати, и я сразу же подумал об американской антарктической станции «Амундсен-Скотт», — тоже не дремлют. Постоянно слушают и смотрят через спутники, что здесь происходит. Не мы одним хотим завоевать дальний космос! Это — не считая чисто военного применения того, что здесь нашли!
Я стараюсь не пропустить ни единого слова Зорина. А он, явно хочет выговориться.