Страница 65 из 77
— Жить будешь! — подбадриваю я его, хотя его рана мне совсем и не нравится. Несмотря на глубокий и рваный укус, она уже перестала кровоточить и покрылась серым налётом. В слюне гибрида явно было, какое-то вещество, которое приводит к быстрому заживлению травм, или же к инфицированию через кровь.
Я снимаю с Ильи ремень. Режу подклад его КАЭшки и, используя материю, как перевязочный материал, перебинтовываю его рану. Обматываю его ногу шарфом, чтобы не обморозить лодыжку. Фиксирую все это ремнем и говорю ему:
— Сядь на стул и посиди спокойно. Если почувствуешь недомогание или повышение температуры, сразу же мне говори! Хорошо?
Илья мне кивает, и я замечаю, как сильно он напуган. Это видно по его глазам с расширенными зрачками.
— А что, — спрашивает он меня, — у меня может начаться заражение? Типа вируса бешенства?
— Нет, — я мотаю головой и кладу руку ему на плечо, чтобы его успокоить, — непохоже, но лучше перебдеть! Экономь силы! Скоро мы сварганим «буржуйку» и согреемся. Перекусим, и решим, что нам делать дальше.
Илья следует моему приказу и садится на один из стульев у стены, положив руки на небольшой деревянный стол, рядом с которым ещё стоит табурет.
У него заметно подрагивают пальцы, и я думаю, что его лучше будет изолировать от остальных, если он начнёт превращаться в гибрида.
И я, всё еще не знаю, с чем мы имеем дело.
Я направляю фонарь на стену и смотрю на донора. Это, — реально, нечто выходящее за рамки современной науки!
Тело человека, которое использовали для подпитки гибрида, с вынутыми наружу органами. Оно реально… как бы вам это объяснить? Растет прямо из стены и находится на высоте в полметра над уровнем пола, как причудливое растение с мышцами, венами и сухожилиями, ветвящимися по обшивке, и уходящими в пол, потолок и наружу.
Тело едва заметно светится в темноте. При попадании на него света фонаря плоть сокращается. Скукоживается. Будто хочет от него ускользнуть, и по ней пробегают судороги.
Что бы это значило?
Мне всё ещё кажется, что донор смотрит на меня немигающим зрачком глаза, почти вытекшим из глазницы его разбитого и чудовищно деформированного черепа.
И я бы сейчас многое отдал бы, чтобы узнать, тварь, у которой я перерезал позвонок и нервные окончания, это — первоначальная версия этих существ? Так сказать, сборка номер один? Пробная версия? Или же мы застали момент финального обращения человека в гибрида, и он просто не довел его до конца, прежде, чем стать одним из тех монстров, которые гнались за нами по ледовому полю?
Приглядевшись, я замечаю, как вдоль сухожилий, вросших в дерево обшивки, перекатываются плотные жгуты. Какая-то густая тягучая жижа, будто застывающий клей.
Она движется равномерно, с паузами, словно её, кто-то снаружи толкает по этим живым трубкам. В местах, где плоть срослась с древесиной, видны белёсые наросты. Точно такие же рубцы, какие бывают на коже после сильных ожогов или глубоких порезов.
Только тут они не заживляют рану, а намертво скрепляют тело со стеной. И от этой мысли, будто человека не просто изуродовали, а сделали частью обшивки, как некую корневую систему, и меня внутри всё холодеет.
В нос ударяет сладковатый запах разложения, и я, непроизвольно, задерживаю дыхание, и прикрываю рот и нос руками в перчатках, чтобы не дышать этим, как мне кажется, отравленным воздухом.
«Нужно провести вскрытие. — думаю я, — и гибрида и этой «грибницы». А пока...»
Ход моих мыслей нарушает голос Зорина, который встал напротив меня:
— Как ты думаешь, что это такое?
— Тебе виднее! — отвечаю я. И я решаю бросить карты на стол. — Ты же не думаешь, что я поверю, что там, — я скашиваю глаза сторону, как бы намекая на Большую землю, — не знают, что здесь произошло, и отправили тебя сюда прогуляться с автоматом?
Зорин смеривает меня тяжелым взглядом. Он продолжает сжимать в руке укорот, и я бы не дал стопроцентной гарантии, что у него не осталось ещё одного, припасённого «на всякий случай» магазина с патронами.
Наконец, он мне отвечает:
— Потом обговорим! — он кивает в сторону Ильи, который сидит, как истукан. Затем, снова переводит взгляд на «донора». Рассматривает его, как экспонат в музее, или образчик урода из кунсткамеры в Ленинграде.
— Занятная штуковина! — Зорин делает шаг к стене, словно хочет рассмотреть ЭТО во всех деталях. — А ты не думал… — продолжает он, но не успевает договорить, как из-за стены доносятся чертыхания, мат и встревоженный голос Бати.
Слова я не успел разобрать, как в проём влетает Кимчи с горящей керосиновой лампой в руке. Он выглядит так, будто он пробежал марафон.
Кореец тяжело дышит. Жадно хватает ртом воздух, и, наконец, выпаливает:
— Евген пропал! Как сквозь землю провалился!
— Чего?! — удивляюсь я. — Как это, пропал?
— Не знаю! — вскрикивает Кимчи. — Он лежал на носилках у стены. Был прикрыт одеждой, чтобы не замёрз, и мы сразу не заметили, что там никого нет!
— Пошли! — говорю я Зорину. — Ты остаёшься здесь и следишь за дохляком! — приказываю я корейцу. — Если он шевельнётся, сразу зовешь нас! Ничего сам не предпринимай! И… — я решаю, говорить это или нет Кимчи, наконец, тихо, почти шепотом, скосив глаза в сторону, добавляю: — Следи за Ильёй! Внимательно следи! Ты меня понял?
Кореец мне кивает, и сжимает ствол ружья, которое превратилось в дубину.
Я, вместе с Зориным, выхожу из помещения, и затылком ощущаю, как тварь на стене буравит меня взглядом, притворяясь мёртвой, чтобы убить живых…
Глава 24. Выход внутри
Свет моего фонарика мечется по стенам кают-компании. Туда-сюда. Туда-сюда. Как загнанный в клетку зверь.
Мы с Зориным идём на мерцающий огонёк, который виднеется за углом проёма, с правой стороны помещения.
Так горят «керосинки». Видимо ребята их обнаружили, пока искали, чем связать убитого, точнее, обездвиженного нами гибрида.
Кают-компания давит на нас со всех сторон. Стены будто сжимаются, и я ощущаю себя, как селёдка в консервной банке.
В воздухе висит запах, чего-то сладковато-кислого. Муторного, как вонь от протухшего мяса, будто сама станция дышит разложением. Хочется блевануть, вот только для этого придётся снять маску, а это — верный путь, чтобы застудить себе лёгкие.
Ещё несколько шагов и мы на месте. Ребята стоят у стены и смотрят на носилки, в которых мы оставили Евгена.