Страница 60 из 77
— Док, будь осторожен! — тихо говорит мне Зорин. — Я тебя прикрою!
Я ему ничего не отвечаю, только киваю, и приближаюсь к проёму, за которым вполне может находиться моя смерть…
Глава 22. Версия смерти
Луч моего фонаря скользит по краю проёма и выхватывает из темноты неровный срез досок, а за ним...
На мгновение мне показалось, что там, внутри, шевельнулась тьма. Сгусток, чего-то осязаемого, похожего на каракатицу, которая быстро рванула внутрь и скрылась в той части помещения, где нет света.
Вдох.
Выдох.
Напряжение нарастает. Я медлю, чувствуя, как остальные смотрят на меня.
В помещении висит такая тишина, что я слышу биение собственного сердца.
Тук. Тук. Тук.
Удары звучат для меня, как раскаты набата.
Ребята молчат. Даже Зорин, вопреки своей привычке отпускать остроты и шутки-прибаутки, и тот, как в рот воды набрал.
Он отлично понимает, когда нужно приободрить товарища, а когда лучше заткнуться. Сказывается реальный боевой опыт.
Пауза затягивается. Я, невольно, кидаю взгляд на левую стенку кают-компании.
Она увешана фотографиями полярников из разных зимовочных групп. Цветными и, совсем старыми, ещё черно-белыми, на которых запечатлены первооткрыватели этого места с подписями участников экспедиций.
Суровые бородатые мужики. Усталые. С обмороженными лицами и неизменными улыбками.
Они бросили вызов Антарктиде, и уверены, что покорили её.
Эх! Знали бы они тогда, что находится подо льдом!
Знать бы тогда...
А теперь, это нечто вырвалось на свободу и грозит подмять под себя всё человечество.
Я скольжу взглядом по географическим картам, тоже развешанным на стене. Плакатам с лозунгами про освоение шестого континента и размашистыми надписями:
«Да здравствуют советские исследователи Антарктиды!»
«Смелым покоряются полюса!»
На полках, которые мы ещё не успели сорвать, лежат потрёпанные пачки журналов: «Техника-молодёжи», «Крокодил», «За рулем», «Наука и жизнь».
Задерживаюсь взглядом на раскрытой шахматной доске без нескольких фигур, и бобинах с киноплёнками.
А дальше, за перегородкой для кинопроектора и «коморки» с оборудованием для проявки фотоплёнок, начинается территория неизвестности. Будто мир поделили на «до» и «после». Живых и мертвых.
И мы единственные, кто может остановить эту заразу, чтобы она не просочилась дальше на континент.
Вдох-выдох.
Отступать нельзя, и я решаюсь сделать следующий шаг...
***
Там, где перегородку пробило пулями, дерево расщепилось на длинные и острые щепки.
Они торчат, как зубы дракона. Такой хреновиной, если на неё напороться, можно запросто порвать одежду или порезаться.
Я делаю ещё полшага. Держу пистолет так, чтобы не перекрывать себе обзор, но быть готовым к выстрелу в любую секунду.
Фонарик стараюсь направлять не прямо и вглубь, чтобы не спровоцировать тварь резким светом, которая может там находиться, а веду лучом по самому низу, по полу.
Зорин ступает за мной, как тень. Бесшумно скользит, не скрипнув ни одной доской.
Так...
Подхожу к перегородке.
Сначала я вижу на полу только бурые разводы, перемешанные с ледяной крошкой, а потом, тёмные пятна, похожие следы от ног. Босых ног.
Там, кто-то стоял, и с него, что-то капало на пол. Стекало, как если бы из ран лилась кровь. Слишком большая потеря крови, чтобы после этого можно было выжить.
И, ещё…
Здесь стоит неприятный запах. Едва заметный. Почти неуловимый, но он сразу же выбивается из привычного мне запаха станции. Пусть и вымороженной, но этот запах ни с чем не перепутать. Трупное зловоние. Я хорошо знаю, что это такое.
Холод заглушил его. Заморозил, уже начавшее разлагаться тело. Значит, что бы там ни было, это сначала убили, или оно само умерло, когда на станции ещё работала система отопления. Оставили здесь. Потом, что-то произошло. Все ушли или стали этими… гибридами. Станцию выстудили, и мертвяк превратился в ледышку, тем самым остановилось и его разложение.
Обычно труп, если его вовремя не закопать, начинает жутко смердеть на третий или пятый день после смерти. На этой стадии в теле накапливаются гнилостные газы: сероводород, метан, аммиак, диоксид углерода, которые образуются в результате жизнедеятельности бактерий и химических процессов. И этот запах смерти, если ничего не предпринять, пропитывает всё вокруг. Распространяется, как чума. Впитывается в каждую клеточку тела, и ты тоже начинаешь им вонять, будто ты и сам сдох.
Здесь же, есть отличие. Небольшое, и, пока, я точно не знаю, что именно не так. Но я его чувствую на уровне инстинктов.
— Док, ты это слышишь? — внезапно шепчет мне Зорин, и от звука его голоса у себя под ухом, я едва не вздрагиваю.
Я замираю.
— Слушай! — шипит мне Зорин. — Там, точно, что-то есть!
И он показывает рукой в сторону перегородки, точнее туда, что находится за ней — проход во вторую часть кают-компании, где царит абсолютная тьма.
Я выключаю фонарь. В темноте мой слух обостряется.
Так проходит секунд тридцать, и я уже начинаю думать, что у Зорина сдали нервы, если они вообще у него есть. Или же у него возникли слуховые галлюцинации. В конце концов, он в первый раз в Антарктиде. Не прошел акклиматизацию, вот ему и мерещится всякое.
Как… вдруг…
Я слышу ЭТО!
Сначала, где-то в глубине станции, появляется едва заметный свист. Это гуляет сквозняк. К этому звуку добавляется стоны и потрескивания металла на морозе. Это тоже нормально. В мою крайнюю зимовку внешнюю алюминиевую обшивку просто разорвало из-за перепада температур и повышенной хрупкости перемороженного материала.
Но, к этим естественным звукам «Восточной» примешивается ещё один, от которого меня вгоняет в дрожь.
Знаете, такой тихий и ровный звук. Явно искусственного происхождения. Будто, что-то медленно вращается. Вот так:
Вжж…вжж… вжж…
Едва уловимо. Как подшипник, который давно не смазывали, но он всё ещё крутится.
— Слышу, — так же тихо отвечаю я Зорину. — Это — точно не живое!
Зорин чуть сдвигается. Занимает позицию сбоку, чтобы видеть проём и вход под углом. Автомат он держит наготове. Приклад прижат к плечу, а указательный палец правой руки он перевёл со ствольной коробки «укорота» на спусковой крючок, чтобы быть готовым открыть огонь в любую секунду.
— Движение есть? — спрашиваю я у Зорина одними губами.
Он мотает головой.