Страница 44 из 77
Время для меня потеряло всякий смысл. Есть только лёд, ветер и безумная усталость.
В голове стучат мысли:
«Ещё шаг! Ещё один! Давай! Нельзя останавливаться! Остановиться — значит упасть. Упасть — значит замёрзнуть!».
Если так тяжело мне, то представляю, каково ребятам, которые тащат носилки.
И я пробиваюсь вперед, едва ли не разгребая снег руками, как… вдруг...
Рывок! Второй!
Я останавливаюсь.
Поворачиваюсь, и, до рези в глазах всматриваюсь в сумрак, ожидая прихода Бати.
Кстати, вот и он. Выныривает из тьмы, как призрак. Весь в снегу. Пригибается под порывами ветра и держится за веревку правой рукой.
Поравнявшись со мной, Батя останавливается.
— Ну, как там ребята? — спрашиваю я его, стараясь перекричать шум ветра.
— Пойдет! — отмахивается он. — Давай, мой черед тянуть!
Я отвязываю веревку. Пальцы меня не слушаются. Это — всё равно, что распутывать проволоку.
Наконец, мне это удаётся, и я протягиваю ему привязь.
Батя берёт веревку. Начинает обматывать её вокруг пояса. Замирает и, внезапно, спрашивает меня:
— Сколько нам ещё осталось?
В его интонации я улавливаю двоякость.
Или он спросил, сколько нам еще пробиваться сквозь снег. Или же он хочет узнать, сколько мы еще протянем, пока вконец не замерзнем.
— Не знаю, — отвечаю я, включив фонарик, и посветив на циферблат наручных часов, — уже сбился со счета. Но, судя по тому, сколько мы уже ковыляем, больше половины пути мы уже прошли. Думаю, еще около часа, даже меньше, и мы выйдем на станцию.
— А если не выйдем? — парирует Батя. — Что, тогда?
— Сдохнем! — злюсь я. — Мы, или выживем, или нет, третьего не дано!
— Спасибо за честность! — усмехается Батя, и мне совершенно не нравится его настрой. Идти вперед с такой мотивацией, это означает похерить всё дело, толком его не начав.
— Послушай! — я выключаю фонарик и кладу руку на плечо Бати. — Я ещё не устал. Давай, возвращайся, а я пойду дальше.
— Валяй! — равнодушно отвечает мне Батя. — Всё одно нам подыхать!
— Кончай ныть! — рявкаю я. — Мы дойдём! Я так сказал!
— Как скажешь, Глеб! — отмахивается от меня Батя, и уже разматывает веревку, как, внезапно, дикий ветродуй прекращается. Небо немного проясняется, и мы, из метели, как бы мгновенно перемещаемся в относительно спокойную погоду. Спокойную, по меркам Антарктиды конечно. Ветер всё ещё наяривает так, что заставляет тебя проклясть всё на свете, по-прежнему швыряя комья снега тебе в лицо.
Я уже сталкивался с таким явлением, связанным с резкой переменой атмосферного давления и переходом воздушных масс, так сказать, в другой эшелон.
Это может продлиться, буквально, несколько минут, и всё вернется на круги своя. Или же метель, на самом деле, пошла на убыль, и нам реально подфартило.
Вот только холод никуда не делся, и, хотя ветер уже не пытается содрать с нас кожу заживо, а видимость увеличилась метров до десяти, опасность обморожения велика, как никогда.
— Ну, что, Глеб, везуха? — говорит мне Батя. — Еще побарахтаемся?
Его настроение меняется также быстро, как и погода. И это для меня ещё один тревожный знак.
— А то! — улыбаюсь я ему сквозь маску.
Едва я это произнёс, как Батя, глядя куда-то за меня, вскидывает руку, и показывает, на что-то пальцем, что находится у меня за спиной.
И даже сквозь узкие прорези в его маске, запорошенной снегом, я замечаю, как расширились его глаза.
— Глеб!.. — голос Бати доносится до меня сквозь ослабевшие завывания ветра. — Смотри!
— Что?! — резко спрашиваю я, и поворачиваясь.
— Там… — он указывает рукой вперед. Его голос дрожит, и явно не от холода. — Ты ничего не видишь?
Я вглядываюсь в сумрак, туда, куда показывает Батя. Сначала ничего не замечаю. Только сплошную белую круговерть, снег и вихревые потоки. Но... потом… на мгновение, между разрывами в хмари, мне кажется, что на фоне снежной пелены, метрах в тридцати-сорока от нас, проступают какие-то серые фигуры, похожие на людей.
Фигуры стоят и не двигаются.
Нечёткие. Размытые. Они напоминают призраков.
Это точно не может быть естественным образованием, вроде ледяного заструга, волею случая получившего такую форму.
И они, будто наблюдают за нами!
Жидкий холод, о котором я уже позабыл, вновь пронзает меня насквозь, как копьём.
Бац!
И на меня накатывает леденящий ужас, как при встрече со сверхъестественным явлением, которому мой прагматичный разум отказывается дать рациональное объяснение.
Это чувство проходит за секунду. Я беру себя в руки и стараюсь думать, как ученый и врач.
— Я их вижу! — отвечаю я Бате, и мои губы замерзают, пока я их резко не разлепляю, ощущая во рту медный привкус крови.
Фигуры не пытаются к нам приблизиться. Они просто стоят, как статуи, и, сука, будто пялятся на нас!
— Сколько их? — хриплю я, не отрывая от них взгляда, уже их сосчитав.
Просто хочу проверить, видит ли Батя тоже, что и я. И не может ли это быть галлюцинацией.
— Три… или четыре, — Батя щурится. — Не пойму. Но они… не двигаются. Совсем! Замёрзли? Это, — кто-то из полярников со станции?
— Не думаю! — отвечаю я. — Ты видишь на них одежду? Они, точно голые! Не могли же люди забраться сюда без всякой защиты? При таком морозе, без КАЭшки, человек потеряет сознание уже через пару минут, а через десять у него начнется фибрилляция желудочков сердца. Оно перестанет качать кровь. Далее произойдёт остановка дыхания, наступит сосудистый коллапс и смерть! Даже если и допустить, что их сюда приволокли, то человек, погибая на морозе, инстинктивно примет позу эмбриона, чтобы согреться, а эти стоят на своих двоих!
Я делаю шаг в сторону. Продолжаю наблюдать за фигурами.
Они всё также стоят, не шевелятся, точно хотят посмотреть, что мы предпримем дальше.
У меня в голове возникает мысль. И её нужно проверить.
Я примечаю недалеко от себя ледяной заструг высотой метра в два.
Несмотря на окрик Бати, подхожу к нему. С трудом взбираюсь на эту горку и, поднявшись над низовым ветром, всматриваюсь вдаль, пока у меня на заболели глаза.
Чуйка меня не обманула. Дождавшись разрыва в сумраке, я замечаю, примерно в пятистах метрах от нас, а может быть и ближе, чернеющие квадраты и прямоугольники построек «Восточной» с башней буровой.
До станции, можно сказать, рукой подать. И эти существа решили нам показаться именно в тот момент, когда мы так близко подошли к «Восточной».