Страница 4 из 77
В необхватной Каэшке. Состоящей из тёплой зимней куртки с капюшоном и штанов-полукомбинезонов на верблюжьей шерсти. В унтах с меховым подбоем.
Отчего он похож на бурого медведя.
Ян, несмотря на всю свою внешнюю свирепость, — добряк и балагур, каких поискать.
Любитель потравить байки о своих прошлых экспедициях.
А ещё — он чёртов гений механики!
Он может починить любой двигатель и сломанную железяку.
Перебрать генератор и запустить даже такой дизель, который все уже давно списали и выкинули на свалку.
За это мы уважительно зовём его Дедом. Как принято называть старших механиков на кораблях.
Дед сидит, полуразвалившись сразу на двух полноценных креслах, которые стоят поближе к кабине пилотов в два ряда.
С самого начала полёта, он, по своей старой привычке, сложил могучие руки на груди, и сразу же завалился спать. Коротко нам бросив с таким видом, будто мы едем в пригородной электричке:
— Братцы, разбудите меня, как будет станция «Восточная»!
Он и сейчас дрыхнет, как ни в чём не бывало.
Громко храпя на весь грузовой отсек.
Временами заглушая натужный вой двух поршневых движков самолета в виде семилучевой двухрядной звезды на четырнадцать цилиндров.
Напротив него, свернувшись калачиком в спальнике, на ещё одной боковой откидной скамье, спит радист нашей группы — Валерий Павлов. Парень двадцати-пяти лет.
Настоящий виртуоз радиообмена!
Он может разобрать и собрать радиостанцию с закрытыми глазами, как автомат Калашникова.
Он, по своему обыкновению, закутался в Каэшку. Нацепил на себя, прямо на подшлемник с прорезями только для глаз, вязаную шапочку. Два свитера с тёплыми подштанниками. И натянул капюшон по самые брови, оставив наружу только нос.
Мерзляка! Что с него взять!
Сухой.
Белобрысый.
С мелкими чертами лица, и постоянно бегающими светло-серыми глазами, он мне, чем-то, напоминает героя мультфильма «Ох и Ах».
Помните в нём такого вечно всем недовольного и ноющего пессимиста? Так вот — точно Валера!
Но мы, по-свойски, без желания обидеть, зовём его Валёк.
Хотя, из-за его, резких и суетливых движений, некоторые, на основной станции, поначалу, попытались дать ему кличку — «Хорёк». За что жестоко поплатились, получив от Валька в зубы, а я ещё и сверху добавил!
Таким, — не место среди полярников! Когда ты рискуешь своей жизнью, то сплочённые отношения в коллективе выходят на первое место.
И, как тогда зимовать на станции целый год? Около восьми-девяти месяцев в полном отрыве от Большой земли?
Когда, случись что, никто не сможет прийти к тебе на помощь! Если к окончанию этого срока вы будете готовы перегрызть друг-другу глотки, а?
Ведь в морозы под семьдесят, а то и больше, к тебе, ни самолёт ни прилетит, ни тягач ни приедет.
И ты живёшь отрезанный от всего остального мира, точно на космической станции. В томительном ожидании очередного санно-гусеничного каравана арктических походников с горючим и припасами.
Поэтому, мы с ребятами такое пресекаем в самом зародыше.
Сработались в общем.
Команда!
Валёк уже во второй раз в Антарктиде, и, до сих пор, не привык к её суровому характеру. А главное — к дикому холоду.
Хотя, как говорят, к холоду невозможно привыкнуть.
Особенно, когда за стенами жилого блока находится ледяной ад. Больше похожий на антураж иной планеты.
С синевато-серыми ледяными торосами и вечной белой пустыней. Тянущейся, на сколько хватает глаз, от края и до края горизонта.
Пока я вам всё это рассказываю, Кимчи уже успел разбудить Деда, и налил ему своего бодрящего напитка. Теперь, пришел черёд Валька.
Кореец, с трудом, расталкивает парня.
Тот, что-то долго мычит из спальника.
Вяло отмахивается.
Наконец, Кимчи это удаётся. И Валёк, ещё толком не проснувшись, сразу же закидывает себе в рот кусок, отломанный от плитки горького шоколада, которой он выудил из кармана.
Жуёт его, запивая наикрепчайшим чаем co сгущёнкой. Морщится, а потом, окончательно вылезает из спальника.
Несколько секунд он недоумённо смотрит на меня. Будто видит в первый раз.
Хлопает себя руками по бокам.
Смешно подпрыгивает на месте, чтобы быстрее согреться.
Затем, виновато улыбается.
Неуклюже протискивается между ящиков и тюков с грузом и припасами для «Восточной».
Проходит мимо меня, в хвост самолета, бросив на ходу:
— Я сейчас! Схожу отлить и обратно!
Валёк скрывается за перегородкой с ширмой, где у нас установлен гальюн — типа сортира. Обычная герметичная ёмкость с сиденьем и крышкой, куда можно, если приспичит, справить нужду большую и малую.
Сидеть на толчке приходится лицом по ходу полёта, практически упираясь носом в ширму. И, при любой нештатной ситуации. Например, неожиданном провале в турбулентность. Или парировании пилотами резкого порывистого шквала. Самолёт дёргается, и ты оттуда вылетаешь, стараясь удержать руками исподнее, которого на тебе надето, как на матрёшке.
— Давай! — я, чуть приподнимаю левый рукав Каэшки вместе со свитером, и смотрю на стрелки часов.
Они показывают без четверти пять утра.
По старой привычке, стучу пальцем по стеклу, и кричу Вальку:
— Только, по-бырому там, а не как, в прошлый раз! Мы на подлёте! Батя ждать не будет! А то, при посадке, тряхнёт так, что весь уделаешься!
— Да… помню я! — эхом отзывается мне радист, и задёргивает ширму.
Я встаю с лежака. Складываю его на шарнире, припечатав к борту, как раскладушку. Сматываю спальник, и кладу его на соседнее сиденье.
Кручу головой направо и налево. Энергично вращаю руками, чтобы размять затёкшие мышцы, и ловлю на себе ещё один взгляд. Уже исподлобья.
Такой, внимательный и недобрый взгляд. Человека, которого я увидел впервые, когда нам срочно приказали грузиться в неожиданно снятый с зимней консервации самолёт и лететь на «Восточную», чтобы…
А хрен его знает, для чего!
В марте на станцию уже никто не летает. Не сезон.
В двадцатых числах февраля заканчиваются все полёты, и самолеты, с зачехлёнными брезентом двигателями, ждут своего часа до короткого антарктического «лета», которое начинается в декабре.
Температура быстро падает за минус шестьдесят, а то и минус семьдесят, и дальше. Садиться на взлётную полосу при таком градусе — чистое самоубийство.
Перемороженный снег превращается в наждак, типа песка. Лыжи по нему толком не скользят.