Страница 22 из 29
Глава 10. Стекло и тишина
Номер заказа 85923918, куплено на сайте
Время в СИЗО течёт иначе — оно становится густым, вязким, как смола, в которой мы оба застреваем.
Я прихожу на свидания каждый день, насколько позволяют правила. Каждый раз — одно и то же: очередь, бланки, ожидание, и наконец — стеклянная перегородка, за которой сидит он. Серый, осунувшийся, с тенью отросшей щетины на лице и кругами под глазами, которые становятся темнее с каждым днём. Но его глаза — они всё те же. Тёмные, глубокие, и когда он видит меня, в них зажигается свет, который никто не может погасить.
Мы говорим через телефоны. Двадцать минут. Иногда тридцать, если надзиратель добрый. Двадцать минут, чтобы сказать друг другу всё, что накопилось за сутки разлуки.
— Как ты? — спрашиваю я каждый раз, и каждый раз он улыбается — той улыбкой, которая не достигает глаз.
— Живу, — говорит он. — Живу, потому что знаю, что ты ждёшь.
— Я всегда буду ждать.
— Знаю. Это единственное, что меня держит.
Иногда мы молчим. Мы просто смотрим друг на друга через стекло, и я чувствую, как его взгляд касается моего лица, моих волос, моих губ. Я знаю, что он запоминает каждую чёрточку — так же, как я запоминаю его. Его глаза, его руки, которые сжимают телефон так сильно, что костяшки белеют.
— Я нашла адвоката, — говорю я однажды. — Анин друг помог. Он говорит, что у нас есть шанс. Он говорит, что её доказательства — фотографии — не могут быть использованы в суде, потому что она получила их незаконно, через частного детектива без ордера.
Он качает головой.
— Не трать на меня деньги, Екатерина. У тебя их нет.
— У меня есть. Я устроилась на работу. В кафе, как и раньше. Я коплю.
— Ты не должна этого делать.
— Я должна, — говорю я. — Я сделаю всё, чтобы вытащить тебя.
Он закрывает глаза. Я вижу, как его лицо искажается от боли — не физической, а той, что глубже.
— Я не заслуживаю тебя, — говорит он.
— Ты уже говорил это.
— И буду говорить, пока ты не поверишь.
— Я не поверю никогда, — говорю я. — И прекрати.
Он смеётся — тихо, едва слышно через динамик. Этот смех звучит как музыка в серой тишине комнаты.
— Ты всегда такая упрямая?
— Всегда.
Я выхожу из СИЗО и иду по пустынным улицам к общежитию. Ветер холодный, октябрь вступает в свои права, и я кутаюсь в куртку, которую одолжила мне Аня. Денег нет почти ни на что, но я работаю в кафе по ночам — разношу заказы, мою посуду, иногда сижу на кассе. Это выматывает, но я не жалуюсь. Каждая копейка приближает меня к нему.
Моя жизнь теперь — это расписание. Утром — пары. Я хожу на них, хотя слышу шёпот за спиной. Кто-то знает, кто-то догадывается. Я вижу, как одногруппники переглядываются, когда я захожу в аудиторию. Я слышу, как они шепчутся, когда думают, что я не слышу.
— Она та самая... с Вячеславом Андреевичем...
— Её отчислят, наверное...
— Она вообще не должна была сюда поступать...
Я не обращаю внимания. Пусть говорят. Мне всё равно. Единственное, что имеет значение — это он.
Но иногда я не выдерживаю. Иногда я выхожу в туалет, запираюсь в кабинке и плачу. Беззвучно, чтобы никто не услышал. Я плачу о нём, о нас, о том, что мы стали главной сплетней университета, о том, что его репутация разрушена, а моя — под вопросом.
И всё же я иду на лекции. Я учусь. Я получаю оценки, хотя они стали хуже — я не могу сосредоточиться. Преподаватели смотрят на меня с подозрением, но никто не говорит мне ничего прямо. Дисциплинарный комитет молчит — видимо, его жена решила не трогать меня пока. Или она ждёт подходящего момента.
В середине октября происходит то, чего я боялась.
Я возвращаюсь в общежитие после ночной смены, и вижу, что моя комната открыта. Я захожу и вижу, что все мои вещи вывалены на пол — тетради, одежда, книги. Моя книга «Идиот» лежит на полу с вырванными страницами.
Я чувствую, как внутри меня что-то обрывается.
— Аня? — зову я, но она не отвечает. Её нет. Наверное, на парах.
Я падаю на колени и начинаю собирать страницы. Мои руки дрожат, когда я поднимаю книгу и вижу, что первая страница — та, где он написал «Для Екатерины», — вырвана.
Я сжимаю книгу в руках и чувствую, как злость поднимается во мне. Холодная, острая злость, которая заглушает страх.
— Ты думала, я не узнаю?
Я поднимаю голову. В дверях стоит она — его жена. В чёрном пальто, с идеальной укладкой и той же холодной улыбкой на губах.
— Ты, — говорю я, и голос мой звучит как шипение.
— Я, — говорит она. — Я пришла сказать тебе, чтобы ты прекратила это. Прекратила ходить к нему. Прекратила надеяться. Он никогда не выйдет. И если ты не остановишься, я сделаю так, что ты тоже никогда не выйдешь — из этого города, из этой жизни, из всего.
— Ты не имеешь права, — говорю я, вставая. — Ты не имеешь права угрожать мне.
— Я имею всё право, — говорит она. — Я — его жена. Я — та, кто решает, что с ним будет. И если ты не исчезнешь, я сделаю так, что его посадят не на шесть лет, а на десять. Я найду новые доказательства. Я найду свидетелей. Я уничтожу его. И всё потому, что ты не смогла отступить.
Я смотрю на неё. Внутри меня — холод. Но под холодом — пламя.
— Ты не сделаешь этого, — говорю я. — Потому что если ты сделаешь это, ты потеряешь его навсегда. Ты хочешь владеть им, а не уничтожить его. Если он сядет на десять лет, ты не получишь его. Ты получишь пустоту.
Она замирает. Я вижу, как её лицо меняется — от уверенности к неуверенности, от неуверенности к чему-то похожему на страх.
— Ты ничего не знаешь, — говорит она, но голос её дрожит.
— Я знаю, что ты боишься, — говорю я. — Ты боишься, что он никогда не вернётся к тебе. Что он полюбил меня по-настоящему. Что ты для него — ошибка, которую он совершил много лет назад. И ты не можешь с этим смириться.
Она делает шаг ко мне. Я вижу, как её рука сжимается в кулак.
— Ты заплатишь за это, — говорит она.
— Может быть, — говорю я. — Но я не отступлю.
Она смотрит на меня, и я вижу, как внутри неё что-то ломается. Она разворачивается и уходит, оставляя меня одну в разгромленной комнате.
Я падаю на кровать и смотрю в потолок. Я чувствую пустоту, но я не боюсь. Я сделала выбор. Я буду бороться. До конца.
Через неделю я снова иду в СИЗО.
Я сижу напротив него, и я вижу, что он выглядит хуже. Бледнее, худее. Под глазами — синяки, которые не проходят.
— Что случилось? — спрашиваю я. — Что они сделали с тобой?
— Ничего, — говорит он. — Не беспокойся.
— Ты врёшь.