Страница 2 из 29
Он говорит о Данте. О «Божественной комедии». О том, что ад — это не место, а состояние души. Что самый страшный круг — не девятый, где замерзают предатели, а первый, где живут люди, которые не сделали выбора.
— Бездействие хуже греха, — говорит он, и я записываю каждое слово. — Ничто не наказывается так жестоко, как пустота. Ничто не сжигает душу сильнее, чем осознание, что ты мог бы, но не стал.
Он говорит без пафоса, без актёрской игры. Он просто рассказывает это так, будто сам спускался в ад и вернулся обратно — с ожогами на руках и тенью в глазах.
Я пишу. Но я пишу почти механически, потому что всё моё внимание — на нём. На том, как он перелистывает страницы. Как его пальцы проводят по полю книги. Как он иногда замолкает на полуслове и смотрит в окно, и тогда кажется, что он забыл, что мы здесь.
Он красив. Это невозможно отрицать, как невозможно отрицать, что огонь — горячий. Но в его красоте есть что-то острое, режущее. Как нож, который лежит на столе остриём к тебе. Ты знаешь, что можешь порезаться, но ты всё равно протягиваешь руку.
Я не выдерживаю и смотрю на него прямо.
Он поднимает глаза в тот же момент.
Наши взгляды пересекаются.
Я не отвожу глаза первой. Я смотрю на него, и внутри меня разливается странное тепло — опасное, неправильное, но от этого ещё более сильное.
Он прищуривается, как будто удивлён. Или заинтригован. Я не могу прочитать его лицо — оно закрыто, как книга, которую кто-то захлопнул, чтобы я не видела последней страницы.
— Произведения, которые я даю на первом курсе, — говорит он, и его голос становится чуть громче, — требуют зрелости. Если вы пришли сюда за развлечением, вы ошиблись дверью.
Он смотрит на меня, когда говорит это. Только на меня. Остальные студенты исчезают — есть только он и я, и стена между нами, которая начинает казаться прозрачной.
Я краснею. Жар поднимается от шеи к щекам, и я ненавижу себя за это. Ненавижу, что меня так легко вывести из равновесия.
А он отводит взгляд и продолжает лекцию, как будто ничего не произошло.
Я больше не пытаюсь смотреть на него.
Когда лекция заканчивается, я собираю вещи быстрее всех. Я хочу выйти, чтобы никто не видел моего лица, чтобы он не заметил, как дрожат мои руки. Но на выходе я слышу его голос:
— Высоцкая.
Я замираю.
Он стоит у кафедры, перебирая бумаги, и не смотрит на меня, когда говорит:
— В следующую среду приходите на консультацию. У вас в эссе по античной литературе слабая аргументация. Если хотите сдать экзамен на что-то кроме тройки, вы будете работать.
Я сглатываю.
— Но я ещё не видела задания, — говорю я.
— Увидите, — он поднимает глаза и смотрит на меня, и в его взгляде — что-то неуловимое. — У вас есть неделя. Я дам вам тему. И не опаздывайте.
Он не ждёт ответа. Просто возвращается к бумагам.
Я выхожу из аудитории, и стены вокруг кажутся уже, воздух — плотнее.
За дверью я прислоняюсь спиной к стене и делаю глубокий вдох.
Что это было? Просто преподавательская строгость? Или что-то ещё?
Я не знаю.
Но дрожь в пальцах не проходит.