Чужой папа для моего ребёнка

Глава 2. Александр

— Ваша идея провальна, Александр Сергеевич. Детские центры в спальных районах не окупаются. Я вам как финансовый директор говорю: это благотворительность, а не бизнес.

Александр Соболев даже не поднял глаз от отчёта, который держал в руках. Он сидел за огромным стеклянным столом в своём кабинете на двадцатом этаже, и за его спиной открывался панорамный вид на город, серый и дождливый, как и его настроение.

— Я не спрашивал твоего мнения, Денис, — ответил он ровным, ледяным тоном. — Я сказал, что мы открываем центр на Южном. Ты делаешь расчёты. Всё просто.

Денис, его зам, нервно сглотнул. Он работал с Соболевым уже пять лет и знал: когда тот говорил таким тоном, спорить было бесполезно. Александр не терпел возражений. Он привык добиваться своего, и его империя — сеть из двенадцати детских развивающих центров по всей области — была выстроена на этой железной воле.

— Хорошо. Я подготовлю бюджет, — сдался Денис и, кивнув, вышел из кабинета.

Александр откинулся на спинку кресла и потер переносицу. Голова гудела. Последние недели он работал как загнанная лошадь, почти не высыпаясь, и единственное, что его держало, — это привычка. Привычка контролировать всё и всех. Привычка не давать слабину. Потому что если он позволит себе остановиться хоть на минуту, то в пустоту, которая зияла внутри, хлынут воспоминания. А он не мог себе этого позволить.

Он посмотрел на фотографию, стоящую на столе. Маленькая девочка в белом платье, с воздушными шариками и улыбкой до ушей. Ей было четыре на том снимке. Сейчас ей было бы десять. Но её не было. И никогда не будет.

Александр резко перевернул рамку, чтобы не видеть лицо. Это была его слабость, его единственная трещина в броне, которую он никому не показывал. После того, как он потерял дочь в автокатастрофе, а жена, не выдержав горя, ушла к другому, он дал себе клятву: больше никаких чувств. Только дело. Только цифры. Только контроль.

И он держался. Пять лет. Каждый день он просыпался, шёл на работу, решал вопросы, закрывал сделки, а вечером возвращался в свою пустую квартиру и пил виски, глядя на ночной город. Он не искал отношений. Женщины ему были нужны только на одну ночь, и он не позволял никому задерживаться дольше. Потому что близость — это риск. А риск — это боль. А боль он научился блокировать.

Но сегодня, в этом сером понедельнике, что-то пошло не так.

В обеденный перерыв он заехал в супермаркет за продуктами — редкое событие, обычно за него всё делал помощник. Ему захотелось гречки. Странное желание, но он позволил себе эту маленькую прихоть. И там, среди дешёвых полок, он увидел её.

Женщину с ребёнком.

Он заметил их краем глаза, когда девочка ткнула пальцем в его сторону и звонко прокричала: «Смотри, какой красивый дядька!». Он обернулся и встретился взглядом с матерью — блондинкой с усталым, но живым лицом и огромными тёмными глазами, в которых он прочитал смесь смущения и раздражения. Она была некрасивой в классическом смысле, но в ней было что-то, что заставило его задержать взгляд на секунду дольше, чем следовало.

Она была худой, бледной, с синяками под глазами. Дорогая блузка на ней сидела мешковато, на груди — пятно от сока. Она явно не спала, явно уставала, явно тащила на себе всю ту жизнь, которую он так ненавидел. Жизнь, где есть обязательства, где есть кто-то, кто от тебя зависит. Где есть ребёнок.

Ему стало почти физически дурно от этого зрелища. Он быстро отвернулся и ушёл, забыв про гречку. Он не хотел смотреть на детей. Они напоминали ему о его собственной потере, о том, что он не смог защитить, не смог удержать. И это чувство вины, въевшееся в кожу, он заглушал только работой.

А теперь эта женщина, с её пятном от сока и наглой маленькой дочерью, почему-то засела в голове. Она была раздражающе живой. Реальной. Он не мог выбросить её образ.

Ирония судьбы подкралась незаметно. Когда его секретарь доложила, что через час пришла кандидатка на должность администратора в новый центр — по рекомендации Ольги, жены его партнёра, — он даже не стал вникать в детали. Ольга была неплохим человеком, но слишком сентиментальной. Она постоянно совалась к нему с жалостливыми историями о «несчастных матерях-одиночках», которым нужна работа. Обычно он отмахивался, но в этот раз Ольга настояла, сказав, что кандидатка «идеально подходит».

Он вошёл в переговорную, уже готовый сказать короткое «нет». И замер.

За столом сидела та самая женщина из супермаркета.

Она подняла на него взгляд, и в её глазах мелькнуло узнавание. И тут же — страх. Она явно не ожидала его увидеть. Она побледнела, но быстро взяла себя в руки, расправила плечи и протянула ему руку для приветствия.

— Лера Баженова, — сказала она твёрдо, хотя он заметил, как дрожит её пальцы. — Очень приятно.

Он не пожал её руку. Просто сел напротив, сложив руки на столе, и уставился на неё холодным, оценивающим взглядом.

— Рассказывайте, — бросил он коротко.

— Что именно? — Она растерялась от его грубости.

— Всё. Почему вы здесь. Почему вы думаете, что справитесь. Почему я должен нанять именно вас.

Лера сглотнула. Она явно не была готова к такому допросу. Её щёки порозовели, но голос остался ровным. Она начала рассказывать о своём опыте, о работе с документами, о клиентах. Говорила она толково, без воды, но Александр не слушал её слова. Он смотрел на её руки — тонкие, с обкусанными ногтями, сжимавшие край стола. На её шею, где билась жилка от волнения. На глаза, которые она прятала, но в них всё равно читалась боль. Та самая боль, которую он знал слишком хорошо.

— У вас есть ребёнок, — перебил он её, когда она закончила.

Она замерла.

— Да. Дочь, пять лет.

— И вы собираетесь работать полный день? Кто будет забирать её из сада?

Он знал, что это не его дело. Но он хотел спровоцировать её. Хотел увидеть, как она сломается. Хотел доказать себе, что все эти матери — одинаковые. Они ноют, жалуются, просят поблажек, а потом подводят.

Но Лера не сломалась. Она посмотрела ему прямо в глаза и ответила:

— Я работала и раньше. Я всегда успевала. Если я беру на себя обязательства, я их выполняю. Мне не нужны поблажки. Мне нужна работа, где я смогу быть рядом с дочерью вечером. Вот и всё.

Её голос был твёрдым, почти резким. И в нём не было просьбы. Только констатация факта.

Александр почувствовал укол чего-то странного. Раздражение? Или уважение? Он не мог понять. Но он знал одно: она не такая, как он думал. Она не ныла. Она требовала.