Страница 81 из 99
— У юной госпожи прекрасное настроение, — негромко заметил я, ловя её лёгкий шаг.
— Разумеется, — отозвалась Элара. Её голос звучал мягко и невесомо, а глаза радостно сузились. — Сегодня день свадьбы моего брата Юлиана. Разве это не чистейший повод для счастья?
***
Элара Валериус
В прошлой жизни — в том кошмаре, который я отчаянно пыталась забыть, — всё было иначе. Свадьба — это не всегда повод для счастья. Моё сердце до сих пор судорожно сжималось от одного воспоминания: тогда меня отдали ему как безвольный подарок, словно вещь, лишившуюся всякой ценности. Меня насильно затолкнули в наглухо запертую, душную карету и доставили в его мрачное, пропитанное ужасом и запахом крови поместье. У меня не было ни роскошного венчального платья, ни весёлого свадебного пира, ни единого доброго напутствия. Лишь леденящий душу страх, звенящая тишина и вечный, могильный холод его покоев, из которых не было выхода.
Только что, увидев свою невестку Сесилию в великолепном белоснежном платье, окутанную облаком роскошной кружевной вуали, с сияющими драгоценными шпильками в волосах, выходившую замуж с почётом и богатым приданым, я почувствовала, как в груди заныла старая рана. На мгновение сквозь пелену пережитого ужаса пробились мои давние, глубоко запрятанные девичьи грёзы — те самые, что были безжалостно растоптаны Безумным Регентом в прошлой жизни.
Я тихо, едва слышно вздохнула. В этом вздохе сквозило такое горькое, затаённое сожаление, которого я, возможно, сама ещё до конца не осознавала. Мне так хотелось верить, что в этой новой реальности всё может быть по-другому.
Я посмотрела на покачивающиеся над головой фонари и негромко произнесла, делясь наболевшим: — Быть истинными супругами, связанными узами священной клятвы… делить одно ложе при жизни и одну могилу после смерти, оставаясь единым сердцем и никогда не разлучаясь — это, пожалуй, самое прекрасное, что только есть в этом подлунном мире.
— Одну могилу после смерти? — переспросил Каллум.
Он медленно шёл за моей спиной, заложив руки за пояс. Из его груди вырвался холодный, язвительный смешок: — Когда тело умирает и отправляется в сырую землю, плоть сгнивает, превращаясь в иссушенные, безобразные кости. И что же, скажите мне, моя госпожа, в этом прекрасного?
Я резко осеклась. Мои возвышенные, полные светлой грусти мысли в одно мгновение разбились о его леденящую душу прямолинейность. Повернувшись к нему, я посмотрела на это красивое, но всё ещё такое дикое и непонятое миром лицо. Я знала, через какой ад ему пришлось пройти. Понимала, что этот мальчишка, выросший на жестокой Арене Зверей среди поединков боевых рабов, попросту не знал иной жизни, кроме борьбы за выживание. Общепринятые ценности, нежность, стихи — всё это было для него чуждым, бессмысленным шумом. Я искренне пыталась относиться к нему со снисхождением, терпеливо взращивая в этой израненной душе хоть каплю человечности.
Поэтому я лишь беспомощно и мягко улыбнулась, принимаясь ласково, точно неразумному ребёнку, объяснять прописные истины: — И из всего, что я сказала, ты ухватился именно за «одну могилу»? Каллум, это всего лишь метафора. Она призвана показать, насколько глубоко и сильно муж и жена любят друг друга, раз они жаждут оставаться неразлучными даже после того, как покинут этот земной мир…
Видя, что он хмуро молчит и никак не реагирует, я тихо вздохнула. Моя снисходительность наткнулась на глухую стену его упрямства. Спорить с ним сейчас или пытаться пробудить в нём романтика было напрасной тратой сил.
— Ах, ладно, забудь, — примирительно произнесла я.
Пытаясь сгладить неловкость, я ловким движением руки отвязала от своего тонкого пояса шёлковый мешочек со сладостями и непринуждённо перевела тему: — Хочешь немного свадебных сластей?
Маленький вышитый кисет был доверху набит моими любимыми пикантными сливами со специями, а также разнообразными цукатами и засахаренными конфетами, принесёнными с праздничного стола Юлиана.
Я протянула ему открытый мешочек. Каллум опустил взгляд, и его взор приковал вид моих пальцев, бережно сжимающих шёлковую ткань. Он медленно протянул руку, намеренно коснувшись моей кожи своими прохладными пальцами, отчего по моему предплечью пробежали покалывающие искорки. К моему ужасу, его тонкие пальцы безошибочно выудили из кисета ту самую сливу, густо приправленную жгучим перцем.
Я мгновенно вспомнила, что он совершенно не выносит острую пищу. Мои глаза испуганно округлились, и я поспешно попыталась перехватить его ладонь: — Стой, не бери её! Она же жгучая…
Но было слишком поздно. Каллум без тени сомнения уже отправил сливу в рот и мягко раскусил её.
Я заворожённо и с растущей тревогой наблюдала за ним. Острая пряность мгновенно обожгла его непривыкший язык. По бледным щекам Каллума к самым уголкам глаз стремительно разлился лихорадочный, болезненный румянец. Он слегка задохнулся, в глазах выступили невольные слёзы, отчего его вид принял странное — беззащитное, уязвимое и в то же время порочное великолепие. Словно передо мной стоял не опасный хищник, а тот, кого только что жестоко обидели или подвергли сладостным пыткам.
Сначала меня охватило искреннее потрясение, но затем я недовольно нахмурилась и с досадой воскликнула: — Послушай, я же ясно сказала тебе, что она острая! Зачем ты всё равно съел её?
Каллум медленно смаковал эту невыносимую для него остроту, смешанную с ароматом моих пальцев. По его безумному, лихорадочно блестящему взгляду я с замиранием сердца поняла: этот маленький монстр сделал это намеренно. Он получал почти мазохистское, тёмное наслаждение, впитывая в себя всё, что было связано со мной, даже через боль.
Обречённо вздохнув, я наградила его коротким сердитым взглядом и, круто повернувшись, зашагала вперёд по галерее.
Он неторопливо и абсолютно бесшумно следовал за мной, словно моя верная, неотступная тень. Насладившись затянувшимся молчанием, Каллум негромко и вкрадчиво произнёс мне в спину: — Я категорически не согласен с мнением юной госпожи.
— Что? — я резко остановилась и обернулась, не успев вовремя среагировать на очередную смену его мыслей.
Каллум подошёл ближе, глядя на меня сверху вниз с абсолютным, пугающим спокойствием: — Вещи и людей, которые тебе по-настоящему дороги, нужно сохранять в первозданном виде вечно. Как вообще у кого-то может подняться рука зарыть сокровище в сырую, тёмную землю, обрекая его на гниение и пожирание могильными червями?