Страница 46 из 99
Этой ночью её голос звучал совершенно иначе. В нём больше не было той привычной, колючей гордости, с которой она обычно смотрела на меня сверху вниз. Из-за подступающего действия скрытого яда в её интонациях прорезалась тягучая, непривычная сладость. Мягкие, приглушённые полутона невольно манили, бередили слух и цепляли моё внимание, словно невидимые шёлковые крючки.
Я скользнул равнодушным, но цепким взглядом по её лицу. Под бледным лунным светом её аккуратные ушки пунцово пылали, выдавая внутреннюю агонию. В моей голове промелькнуло мгновенное, абсолютно точное понимание того, что с ней происходит. Пыльца Слепого Искушения медленно брала своё.
Я негромко спросил, и мой голос прозвучал обманчиво мягко, почти участливо: — Вам не по себе?
Элара резко остановилась. Она обернулась и преданно, словно утопающий, заглянула прямо в мои глаза. Мой взгляд оставался мёртвым и холодным, но внутри неё, как я видел, бушевал целый вихрь. Удушающий жар яда мешался в этой хрупкой девчонке с невыносимой, щемящей тоской и целым ворохом противоречивых, глупых человеческих чувств. Она отчаянно пыталась бороться со своей природой. Какая наивность.
Помолчав, она покорно опустила голову и едва заметно кивнула: — Да. Немного.
Стоило ей произнести это, как моё тело сработало быстрее, чем успел включиться мой холодный, расчётливый разум. Я терпеть не мог, когда что-то шло наперекор моим планам, но её беззащитность этой ночью била наотмашь. Властным, резким движением я перехватил её тонкое, горячее запястье, увлёк её в глубокую, непроницаемую тень раскидистого альпинария и прижал свои пальцы к её бешено бьющемуся пульсу.
Моя ладонь, ледяная и чистая, словно горный родник, мгновенно принесла ей облегчение, усмиряя бушующий в её крови огонь. На секунду Элара полностью потеряла контроль над собой. Я почувствовал, как её пальцы дико, судорожно дрогнули. Она отчаянно, всем своим существом возжелала переплести свои пальцы с моими, прижаться теснее, без остатка выпивая эту спасительную, живительную прохладу, которую могло дать ей только моё тело.
И она действительно сделала это. Гордая леди Валериус робко, едва ощутимо коснулась тыльной стороны моей ладони, там, где под бледной кожей отчётливо проступали крепкие сухожилия. Моё сердце на мгновение пропустило удар от этого нежного, почти невесомого прикосновения — внутри меня самого, в самой тёмной глубине души, полыхнуло жгучее, собственническое пламя, которое я так тщательно скрывал от всего мира. Мне хотелось сжать её руку так крепко, чтобы она больше никогда не смогла отпрянуть.
Но Элара, словно испугавшись собственного мимолётного безумия, резко, испуганно отдёрнула руку назад. Она снова выстроила между нами эту проклятую стену.
Внутри меня мгновенно вскипела холодная, ядовитая обида. Обида раба, которому на секунду позволили коснуться божества, а затем брезгливо оттолкнули. Я медленно приподнял одну бровь, с издёвкой разглядывая её отпрянувшие пальцы. На моём лице заиграла надменная, горькая усмешка, за которой я привычно спрятал то глубинное, болезненное чувство, что пожирало меня изнутри.
— Если вам так плохо, к чему это бессмысленное сопротивление? — тихо процедил я.
Вспомнив наш прошлый разговор в беседке, когда она так чётко указала мне на моё место, я приглушённо, презрительно рассмеялся. Этот смех был адресован не столько ей, сколько моей собственной глупости.
— Ах, ну конечно, — протянул я, и в моём голосе зазвенел чистый яд. — Вейн Трой ведь стоит в вашем списке ценностей где-то ниже дворовой кошки. Очевидно, скромный раб даже не заслужил права стать удобным инструментом для облегчения страданий своей драгоценной госпожи.
Я смотрел на неё сверху вниз, всем своим видом демонстрируя ледяное хладнокровие, но внутри меня всё кричало об одном: я хотел, чтобы она сдалась. Хотел, чтобы она признала, что нуждается во мне так же сильно, как я — в её чистом, спасительном тепле.
***
Элара Валериус
Я сурово нахмурилась, глядя на него со всей серьёзностью: — Ты живой человек, Вейн. И я никогда, слышишь? Никогда в жизни не относилась к тебе как к бездушной вещи.
И это была чистая правда. Каждый раз, когда я балансировала на краю этой запретной бездны, в моей памяти оживали кошмары прошлой жизни. Я вспоминала своё рабское, бесправное существование в качестве его фаворитки и то, как моё остывшее, одинокое тело было заперто им в роскошном тайном склепе. Я слишком хорошо, до глубины костей знала, каково это — быть для кого-то лишь «красивой вещью». И именно поэтому я не хотела превращать в неодушевлённый инструмент кого-то другого. Даже если этим кем-то был Каллум Рейн — человек, которого я когда-то так сильно боялась и ненавидела.
Где-то вдалеке, за живой изгородью, мерно прошли ночные патрульные, чьи ручные фонари отбрасывали длинные тёплые блики на каменные дорожки. Водная гладь пруда у беседки дрожала, рассыпая вокруг серебряные, похожие на рыбью чешую отсветы полной луны.
— Луна сегодня невероятно красивая, — я подняла голову к ночному небу, отчаянно пытаясь заставить себя не думать о том страшном испытании, которое ждёт меня всего через два дня. Проблемы и интриги в этом мире никогда не закончатся, так не лучше ли насладиться этой мимолётной, хрупкой секундой покоя?
Немного подумав, я тихо спросила: — Вейн… а когда ты видел самую красивую луну в своей жизни?
Каллум лениво облокотился спиной о выветренный, острый камень скалы. Спустя долгую минуту он медленно перевёл на меня свой пустой, гипнотический взгляд.
— Наверное, в тот день, когда я впервые лишил человека жизни.
Я вздрогнула и потрясённо повернулась к нему.
Его взор устремился куда-то сквозь меня, в далёкое, кровавое прошлое. В холодном, призрачном свете ночного светила его точёный профиль казался пугающе одиноким, мертвенным и прекрасным.
— Горячая кровь брызнула мне прямо в глаза, — со смаком, лениво протянул он, детально воссоздавая то воспоминание. — И вся луна в небе в тот миг стала абсолютно багровой.
Он издал короткий, тихий смешок, и его глубокий голос прозвучал зловеще безразлично: — Это было потрясающе красиво.
Мне было совсем не до смеха. От его слов по спине пробежал мороз.
И именно в этот момент, повинуясь какому-то странному, неосознанному порыву сострадания, я впервые добровольно поддалась дурману яда. Находясь в абсолютно ясном уме, я робко, нерешительно протянула руку и слегка зацепилась своими пальцами за его ладонь.