Страница 66 из 160
Он вошел и сел на дальнюю лавку, нога на ногу, глядя мимо нас. Класс уставился на него во все глаза. Гурьева набрала воздуха, но Мавриди молча показала ей кулак, и Наташа просто шумно выдохнула.
Ждали директора недолго, но Пашка успел задремать у Витька на плече, все-таки пиво дало в голову, а Таська со своей любовью к чтению изучила расписание дежурств на стене до последней строчки.
Наш директор школы, Семен Аркадьевич, ворвался в отделение в пиджаке поверх домашней рубашки и еще от дверей начал требовать:
— Так. Что случилось и почему половина моего выпускного класса сидит в отделении?
— Личности устанавливаем, — с достоинством сказал дежурный. — А вы, гражданин, кем будете?
— Директор третьей школы. Полозков Семен Аркадьевич. Этих обормотов я знаю поименно с первого класса. — Он быстро пересчитал нас глазами, нашел рядом со мной Таську — и что-то у него в лице изменилось. — А это у нас кто? Гончарова-младшая, если не ошибаюсь?
— Таисия, — важно подтвердила Таська. — Я с братом.
— Вижу, что с братом. Вся семья в сборе, замечательно. — Он повернулся к лавкам: — Ну-ка, кто мне скажет, что произошло?
Сказали все разом. Про день рождения, про фонарики, про то, как толкнули Таську, про карточку, и каждый еще от себя добавил.
— Тихо! — Директор поднял ладонь, и класс заткнулся на полуслове: выучка. — Мавриди, доложи по порядку. Одна.
— На Косе отмечали день рождения Паши Редько, — отчеканила Мавриди. — Пришел вот этот гражданин с дачи, потребовал освободить берег, мы отказались, тогда он привел городовых, назвал Ромку мошенником и пожаловался, что он надерзил. При проверке документов Ромка предъявил карточку с результатом Испытания, и нас всех привезли сюда устанавливать личности.
— Так, — уронил директор и, медленно повернувшись, посмотрел на Трубецкого. — Понятно.
Пристав дослушивать не стал и увел директора и старшего городового к себе в кабинет. Дежурный, оставшись без начальства, покосился на нас, придвинул к себе телефонный аппарат и, прикрывая трубку ладонью, стал накручивать диск.
Дверь кабинета закрылась неплотно, и через щель было слышно главное. «Гончаров, Роман», — узнал я голос директора. Потом что-то про комиссию, про область, про «лично присутствовал».
А потом директор заговорил громко, уже не сдерживаясь:
— Да весь город второй день гадает, кто он! Вот он, у вас на лавке сидит! А пометка эта стоит у всех, кто высокий результат показал, подтверждение первого августа в Новосибирске, это порядок Госкомиссии, а не подозрение! Это и не подтверждение, по сути, а что-то вроде Всесоюзной олимпиады, которая определит лучших из лучших! Там же все ведущие вузы соберутся, как на ярмарку! Государь лично приедет лауреатов своей премии награждать!
У Трубецкого дрогнула бровь, лицо вытянулось, да и сам он, судя по позе, начал скисать.
Дверь открылась. Первым вышел пристав, причем уже в застегнутом кителе. В руках он аккуратно держал мою карточку. За ним шли директор и старший городовой, по-строевому смотрящий прямо перед собой.
Пристав остановился напротив меня. Я на всякий случай встал.
— Господин Гончаров… Роман Петрович, — начал он, и по лавкам прошел шорох. — От лица Городовой службы приношу вам извинения. Вышло недоразумение. Личность вашу удостоверил Семен Аркадьевич, документ ваш подлинный, сомнений никаких не имеется. — Он протянул мне карточку двумя руками. — Примите. И позвольте поздравить: такого результата не то что наш город, страна еще не видела!
— Спасибо, — сказал я, убирая карточку в тот же нагрудный карман. — А извинения не мне одному нужны. Сестру мою на берегу толкнули, она вон сидит.
Пристав повернулся. Таська от неожиданности выпрямилась и сделала строгое лицо.
— Соболев! — не оборачиваясь, позвал пристав.
Рядом возник красный, как транспарант, молодой городовой.
— Виноват… — Он откашлялся и наклонил голову к Таське. — Барышня, виноват. Не разглядел в темноте. Прошу простить. Позвольте угостить вас конфетами?
— Ладно уж, позволяю, — царственно разрешила Таська. И не удержалась: — Спасибо, что Ромкину гитару вы аккуратно несли.
По лавкам захихикали. Пристав крякнул и снова стал серьезным.
— Никита Андреевич, — обратился он к дальней лавке, и в отделении стало очень тихо. — Заявление ваше подтверждения не нашло. Молодые люди отдыхали на общественном берегу, шум — в пределах обычного, а дерзость к протоколу не подошьешь. Что же до обвинения в мошенничестве… — Пристав качнул головой в мою сторону. — Сами видите. Так что либо оформляем заявление как есть, с вашей подписью и с проверкой. Чем она кончится — понятно уже сейчас. Либо признаем недоразумение, и все расходятся. Порядок один для всех, Никита Андреевич.
Трубецкой поднялся и снова посмотрел на меня, словно запоминал лицо. Он, похоже, что-то прикидывал, прежде чем кивнуть:
— Недоразумение, так и быть. — И, уже двинувшись к выходу, обронил: — Прошу извинить. Обознался.
Дверь за ним закрылась. Вот только запомнил он меня теперь надолго, к гадалке не ходи. Такие люди своих промахов чужим не прощают, особенно если считают их ниже себя.
С уходом Трубецкого в отделении разом отлегло. Пашка хлопнул Витька по колену, Гурьева застрекотала сразу в обе стороны, а Кравец шумно выдохнул:
— Ну и денек!
Дежурный за барьером поглядывал на меня поверх журнала с откровенным любопытством.
— Всем спасибо, все свободны, — объявил пристав. — По домам, молодые люди, время позднее. Семен Аркадьевич, вам отдельное спасибо, что приехали.
— Мне нетрудно. — Директор пожал ему руку и повернулся к нам. — А вас, голуби мои, я в понедельник жду за аттестатами и попробуйте только опоздать. Гончаров, задержись на секунду.
Класс потянулся к выходу. Директор подождал, пока схлынет, и сказал негромко:
— Поздравляю, Роман. Теперь уже открыто поздравляю, при людях, раз уж ты решил не таить. — Он глянул на дверь, за которой скрылся Трубецкой, и добавил совсем тихо: — А с этими фамилиями впредь поосторожнее. Они проигрывать не обучены. Понимаешь?
— Да я уже понял, Семен Аркадьевич. Спасибо вам.
— Иди, Гончаров. Сестру домой веди, вам обоим от матери сейчас достанется.
Это точно. Про мать мне пока думать не хотелось: час был поздний, я как ушел в полдень с пирогом, так и сгинул — и Таська, посланная следом с письмом, пропала вместе со мной. Дома нас ждал разговор посерьезнее этого.