Страница 65 из 160
— Паш, помолчи, — сквозь зубы попросила Мавриди и шагнула вперед сама. — Гражданин старший городовой, я староста нашего класса, Ирина Мавриди. Мы пили квас из бидона, костер разводили в яме, мусор за собой собрали. Скажите, что оформить и кому писать, мы все сделаем.
— Разберемся, гражданочка, кому писать, — отмахнулся тот, не отрываясь от карточки.
Про пиво Ирка просто не упомянула. Пустые бутылки давно убрали в мешки с мусором.
— Вон и пометка стоит: «Требует подтверждения». — Трубецкой ткнул пальцем в сторону карточки. — Требует. Подтверждения. Значит, бумажка пока ничего не стоит, а вы тут хором покрываете жулика. Хватит, наслушался этого бреда, достаточно! — Он повернулся к старшему. — Чего вы ждете? Забирайте всех, в отделении разберетесь, кто у них тут рекордсмен.
Старший городовой перевел взгляд с карточки на меня и замолчал. Похоже, он уже прикидывал, как все это будет выглядеть в завтрашнем рапорте.
— Разберемся по порядку, — решил он. — Документ изымаю до выяснения. Все — в отделение, там установим личности.
— Я с тобой! — тут же объявила Таська и вцепилась в мой рукав.
Она все же потянулась за моим чехлом, который был длиннее ее самой. Молодой городовой — тот, что ее толкнул, — молча отобрал гитару и бережно понес сам.
Костер за нашими спинами зашипел. Заливали, похоже, прямо из наших кружек с остатками кваса.
Нас повели через дачи к дороге, где ждал крытый служебный фургон. Шли тихо, только Гурьева шепотом репетировала, что она скажет в отделении. Кира держалась последней, отдельно ото всех. У самого фургона я оглянулся: Трубецкой стоял поодаль, на границе света и темноты, и смотрел нам вслед. Приятели что-то говорили ему, а он не отвечал.
В фургоне было крайне тесно, темно и пахло бензином. Его потряхивало на брусчатке, и кружки в чьей-то сумке тонко позвякивали на каждом повороте. Таська устроилась у меня под боком, напротив белела рубашка Пашки.
— Не, ну а красиво заканчивается день рождения, Ромыч, — сказал он в темноте. — С музыкой начали, с конвоем закончили. Такого ни у кого в городе не было, зуб даю.
— Погоди радоваться, Паш, — осадила Мавриди. — Так, слушайте все сюда. В отделении рты не разеваем, говорим по одному, а лучше — только я. Родителям расскажете потом, когда все кончится, и без художественного свиста. Наташа, тебя это в первую очередь касается.
— А чего сразу я-то, Ир?
— Того, Наташ. У тебя одно слово цепляется за другое, а потом окажется, что виноватыми выйдем мы.
— Он же предупреждал нас, — тихо сказала Кира. Я не видел в темноте ее лица, только слышал голос. — Этот, в белом. Мы посмеялись, а он не шутил.
Крыть было нечем. Не шутил.
Довезли нас быстро. Отделение Городовой службы занимало первый этаж старого дома недалеко от рынка. Внутри казенный барьер, крашеные стены и лавки, а над дежурным на разных уровнях висели портрет государя и плакат про бдительность.
Нас рассадили по лавкам, и дежурный за барьером долго переписывал наши фамилии в толстый журнал.
— Зайченко, — вздохнул Стас, когда очередь дошла до него. — Че писать-то, я вообще с краю сидел…
— Все с краю сидели, — буркнул дежурный. — Середины у вас нет, все кругом невиноватые. А потом показатели раскрываемости падают!
— Гурьева Наталья, — продиктовала девчонка и вытянула шею, следя за ручкой. — Вы разборчиво записывайте, а то потом в бумагах напутаете, я вас знаю.
— Кто бы говорил, — не поднимая головы, отозвался дежурный.
Тимур Бариев на дальней лавке вытащил свою книжечку и что-то в нее строчил, шевеля губами. Заметив мой взгляд, пояснил вполголоса:
— Записываю, что и когда было. Спросят потом — а у меня все есть.
Я лишь молча подивился. Вот же человек… с детства пишет. Интересно, кто из него получится? Журналист? Или секретарь в суде? А может и сам судья, раз класс доверил ему фиксировать все споры?
Таська села, прижавшись ко мне и не отпуская мой рукав. Бояться она, по-моему, уже перестала и теперь озорно вертела головой, осваиваясь и любопытствуя. Все-таки какой-никакой, а опыт взрослой жизни, будет чем завтра Альку удивить… ну, помимо моего рекорда.
— Ром, — с надеждой в голосе шепнула она, — а нас посадят?
— Не посадят, Тась. Успокойся. Установят личности и отпустят. Мы никому ничего не сделали.
— Жаль.
— В смысле?
— Да я, Ром, почтальоншу видела, у которой брат тут работает, — зашептала она еще тише. — Она говорила, тут кормят перловкой какой-то особенной. Вкусная очень.
— До перловки не дойдет, обещаю.
Дежурный, помягчев, вышел из-за барьера и принес Таське воды в граненом стакане. Она, посопев из гордости, все же выпила до дна.
— Ир, а скатерти-то мы на берегу бросили, — шепотом спохватился Кравец. — И бидон Пашкин.
— Завтра сходим и заберем, Дима. Если нас выпустят, конечно. — Мавриди покосилась на дежурного, и тот сделал вид, что не слышал.
Старший городовой скрылся за дверью с табличкой «Пристав», и оттуда послышался его голос, потом второй — ниже и спокойнее. Слов было не разобрать, но интонацию я узнал: подчиненный принес начальству проблему не по чину.
Потом из кабинета выглянул плотный седой пристав в расстегнутом кителе и оглядел наши лавки.
— Это которые с Косы? — спросил он дежурного, хотя других тут не было.
— Так точно. Пятнадцать душ.
— М-да. — Пристав пожевал губами. — Несовершеннолетние почти все. Родителей пока обзванивать не надо, а вот педагога или директора школы уведомить и вызвать. Живо. Из какой они школы?
— Третья школа, все ихние, — доложил дежурный, поводив пальцем по журналу.
— Вот школу и поднимай, — решил пристав. — Звони директору, пусть приедет и опознает своих. И этого… заявителя нашего пригласи. Как свидетеля.
Заявитель, как выяснилось, был уже здесь — Трубецкого привезли следом за нами, на легковой. Вот только уйти ему вежливо не дали, а сидеть тут он был не согласен.
Из коридора донесся его капризный голос:
— Я, кажется, все объяснил на берегу. Мне тут что, до ночи сидеть?
— Никак иначе нельзя, простите великодушно, — зачастил перед ним старший городовой, и голос у него сделался почти просительный. — Вы заявитель, стало быть, свидетель, стало быть, порядок требует… Пять минут буквально, Никита Андреевич, и машиной вас доставим…
— Порядок, — поморщившись, произнес Трубецкой. — Ладно. Пять минут я вам выделю, но ни секунды больше!