Страница 61 из 160
— Из-за меня. Потом вызывали в область на проверку, там тоже пришлось доказывать, что я не верблюд.
— Тогда сходится все, — кивнул он. — И проверка, и почему ты молчал.
— Да погодите вы! — Кравец повернулся ко мне. — Это что же выходит? Самый умный выпускник страны сидел тут с нами и мою картошку жрал?
— Жрал, Дима, жрал, как не в себя, — успокоила Мавриди, и берег грохнул.
— А мне соседка с почты говорила, — понизила голос Гурьева, но так, что слышали все до одного, — что за такие баллы миллион дают! Миллион и квартиру в столице!
— Не выдумывай, Наташ, — осадила ее Мавриди. — Не миллион, а государеву стипендию, она за такие баллы положена. В народе ее императорской зовут.
— Ну, пусть стипендию! — легко согласилась Гурьева. — Все равно красиво живут люди. Ромка, ты, когда разбогатеешь, про нас не забывай!
И тут потребовал внимания Витек.
— Слышь! — заорал он, обернувшись к черному как туча Черкасову. — А сотня-то! Сотня за Ромкой! Игорь, ты чего примолк? Долг платежом красен!
Вот теперь замолчали все. Одно дело — чужие баллы, и совсем другое — живая сотка рублей, поставленная на кураже при свидетелях.
— Условие все слышали, — сказала Мавриди. — Триста двадцать или меньше. А тут пятьсот, дальше уже некуда. Считать тут нечего, Игорь.
— Тимур! — развернулся к нему Витек и спародировал Игоря: — У тебя записано, ты и скажи.
Тимур поднял глаза, посмотрел на Черкасова и опять уставился в песок.
— Чего говорить, — проговорил он. — Все и так слышали.
Больше из него не вытянули ни слова.
Черкасов стоял у своего ящика с магнитофоном и тяжело, не мигая, смотрел на меня.
— Врете вы все, — сказал он. — Подделка это. Бланк нарисовали, штамп поставили — делов-то.
— Я тебе только что сказала, что печать настоящая, — отчеканила Мавриди. — Я гербовой бумаги в канцелярии перевидала больше, чем ты мини-дисков.
— Тогда списал! — повысил голос Черкасов и дал петуха. — Я видел, как он строчил на экзаменах! Троечник так не пишет!
— Игорь, — заговорил Григорян, — его в область на проверку вызывали. Затем и вызывали, чтобы проверить, сам ли писал. Проверили и подтвердили, иначе никакой карточки бы не было. После такой проверки говорить, что Гончаров списал, уже смешно.
— Тогда карточка чужая! — понесло Черкасова, и он хватался уже за что попало. — Того Гончарова, из первой школы! Мало ли в городе Гончаровых!
— Письмо к нам домой пришло! — взвилась Таська. — На наш адрес, заказное, мама за него расписалась! Там все Ромкины данные! Я его через весь город бегом несла! Скажешь, я его по дороге подменила, да⁈ Совсем тупой, что ли?
Черкасов с ненавистью посмотрел на нее, но все же промолчал. Посмотрел на меня зло и тихо сказал:
— Мошенник ты все равно, Гончаров. Не знаю как, но списал ты. Не может у троечника быть пятьсот, хоть ты меня режь.
— Игорь, ну хорош уже, — пробасил Кравец миролюбиво. — Проиграл — бывает. Я вон в волейбол продуваю — и ничего, живой.
— Так, хорош, Игорек! Только не на моем дне рождения, понял? — набычился Пашка. — Хочешь ругаться — ругайся завтра. А мы тут празднуем!
— Не-не, ты при всех спорил, Игорь, не съезжай с темы, — сказал Витек. — При всех и рассчитывайся. Или у нас теперь как-то иначе принято? Не пацан?
И тут Черкасова прорвало.
— Да подавитесь вы своим Гончаром! — заорал он, подхватив с песка сумку. — Сидят, слюни пускают! Артист! Гений! Да когда его обман раскроется, вы еще у меня прощения просить будете! А денег нет у меня, перебьется! Я с жуликами спорить не нанимался!
Он сгреб магнитофон с ящика, намотал шнур на кулак и бросил свите, не глядя:
— Идемте. Нечего тут.
Стас заерзал на скатерти, посмотрел на Черкасова, потом на торт в коробке у Мавриди.
— Дак это, Игорь… торт же еще не резали… — промямлил он и остался сидеть, спрятав глаза.
Тимур качнулся было встать, но тоже не решился, так и не подняв головы.
Ждать Черкасов не стал. Он вскинул магнитофон на плечо и пошел по Косе к городу, один, увязая ботинками в песке. Пашка открыл было рот крикнуть что-то вслед, но Витек качнул головой, мол, пусть идет. Одноклассники молча смотрели ему в спину, пока Черкасов не отошел далеко.
— Между прочим, сотню он теперь точно зажмет, — вздохнула Гурьева.
— Куда он денется, — отмахнулся Витек. — Весь класс слышал, как он спорил. Не отдаст — самому дороже выйдет.
— Слушайте, а давайте сегодня не про деньги, — попросил Пашка. — У меня вообще-то день рождения.
— Дело говоришь, — согласилась Мавриди и хлопнула в ладоши. — Рекорды рекордами, а картошка стынет второй час. Все к столу. И пирог Гончаровых чтобы попробовал каждый: я уже, и он того стоит. С картошкой, яйцами и зеленым луком! М-м-м, объедение!
Ели шумно и вразнобой: сосиски с прутиков, горячую картошку, перекидывая ее из ладони в ладонь, бутерброды из Пашкиной корзины. Пирог смели первым, до крошки, и мне за мать Ромки было до смешного приятно. Таське Кравец налил кваса и подвинул лучший прутик с сосисками, и она сидела среди старших именинницей, а не гостьей. Мордашка ее сияла как начищенный пятак.
Гурьеву тем временем разрывало пополам. Она то вскакивала, глядя в сторону города, то садилась обратно.
— Мне же рассказать надо! — взмолилась она. — Такую новость до завтра держать — я же лопну!
— Сядь, Наташа, — призвала к порядку Мавриди. — Никуда твоя новость не денется, до завтра не протухнет. А торт очень даже может…
— Так-так! — перебил ее чей-то властный голос за нашими спинами. — Почему порядок нарушаем, молодые люди?
Со стороны дач неторопливо подошел парень лет девятнадцати в белом теннисном поло, таких же белоснежных брюках и с ракеткой в руке. Поодаль скучали еще двое таких же отглаженных.
— Дачники, — вполголоса определил Витек.
— Значит так, — сказал парень, оглядев наши скатерти, и поморщился. — Слушайте внимательно, второй раз повторять не буду. Сворачивайте хозяйство. Сейчас подойдут мои гости, им нужен этот берег. А вы валите вон туда, к городу.
Пашка аж поперхнулся пивом:
— Чего-о?
— Я непонятно говорю? — спросил парень, не повышая голоса. — Валите. Пять минут вам на сборы.
Витек молча стянул с плеча полотенце, но я успел раньше:
— А вы кто будете?
— Трубецкой, — сказал парень так, будто выложил козырь. — Никита Андреевич Трубецкой.
Наши примолкли: то ли не поняли, то ли не поверили.