Страница 5 из 160
Одно не билось. В моей молодости у каждого второго пацана уже была труба — какой-нибудь кирпичик «Сименс» в чехле на ремне, гордость и разорение семьи. Здесь трубы не было ни у кого. У аптеки стоял таксофон, у булочной второй, и к ним тянулись очереди. Получается, люди тут жили без мобильных? Странно.
Народу в вагоне ехало немного. Впереди сидел дед с пацаном, у которого поперек коленей лежали удочки и на поворотах норовили съездить старику по уху.
— А за удочки тоже платить? — спросил мальчик у кондукторши, очевидно надеясь, что платить не надо.
— За удочки — если места занимают, — сказала кондукторша.
— Они у деда на коленях.
— Значит, дед занимает, — подвела итог тетка, и по вагону прошел смешок.
Дед крякнул, но спорить не стал.
Через пару минут с передней площадки зашел мужчина в рабочей куртке и спросил:
— С пятерки будет сдача?
— А мельче нету? — спросила кондукторша.
— Мельче жена забрала.
— Все вы так говорите, — выдала кондукторша загадочную фразу и полезла в сумку.
Мужчина держал в руке зелено-серую, новенькую купюру. Я посмотрел на нее и охренел.
Потому что из овальной рамки смотрел немолодой человек в очках с широким умным лицом, и под портретом шла подпись. Я эту фамилию знал со школы. Королев. Сергей Павлович Королев, главный конструктор на пятирублевой купюре.
Сердце у меня ухнуло — буднично так, по-рабочему, оно за это утро уже наухалось.
Черт… Деньги — это не какой-то там календарь на кухне, потому что там может быть что угодно, хоть котята, хоть орбитальная станция. А деньги — документ. Деньги государство рисует всерьез, а на банкнотах моей страны Королева не было никогда. Уж я-то это помнил хорошо, потому что считал каждый месяц с большим вниманием.
Напротив меня две старушки обсуждали рассаду.
— А я ему говорю: не сажай в новолуние, энергия падает, корни и побеги плохо защищены… — говорила одна. — А он сажает.
— Зять? — спросила вторая.
— Зять. Инженером работает, а в лунный календарь не верит.
Я сидел, смотрел на пробегающие акации и чувствовал себя этим зятем. Я тоже был инженер и тоже переставал верить, только не в лунный календарь, а в собственную рабочую гипотезу. Которая говорила, что я в прошлом, и еще час назад выглядела убедительно.
На остановке в центре я вышел. У киоска «Печать» стоял стенд со свежими газетами за стеклом, и я подошел вплотную.
«Светлогорский вестник». Суббота, 7 июня 2003 года.
Попутно выяснился город: Светлогорск. Название мне не говорило ровным счетом ничего, а вот число — очень даже.
Две тысячи третий. Капец… В две тысячи третьем мне было двадцать два, я заканчивал институт и играл в группе, у которой было большое будущее. Это нам так казалось, а будущее оказалось занято. Никаким семнадцатилетним Ромой я в две тысячи третьем не был, значит, это не мое «раньше».
Начал читать заголовки, и чем больше читал, тем сильнее вытягивалось мое лицо: порт принял рекордную путину, в парке открывают летнюю эстраду, городская доска почета пополнилась…
Я поискал хоть одну негативную статью… и не нашел. Либо жаловаться тут было не принято, либо… в стране ничего не болело, а я такого не помнил ни в каком году своей жизни.
Дальше пошел пешком, обращая внимание на все большие несоответствия.
К примеру, гастроном на углу. Здание с высокими витринами и вкусным запахом, который не спутаешь: молоко, бумага и что-то копченое. Я зашел.
Хлеб стоил двадцать пять копеек. Молоко разливали в бидоны. Продавщица в накрахмаленной наколке щелкала на счетах так, что любой калькулятор сгорел бы со стыда. Очередь не толпилась, никто никого не давил.
Я вышел, ничего не купив, и у входа взял из автомата стакан газировки с сиропом за три копейки. Брызги от лопающихся пузырьков ударили в нос, как в детстве.
Из открытого окна кафе через улицу играла музыка. Хорошо поставленный мужской голос пел что-то про белый теплоход и про то, что осень еще нескоро. Я поймал себя на том, что пальцами по стакану подбираю аккорды, песня была простая, складная и незнакомая. Мог бы сыграть, но никогда ее не слышал.
Допив газировку, я поставил стакан обратно на решетку автомата донышком вверх, как полагается.
У кинотеатра «Чайка» висела афиша на весь щит: оранжевые облака, серебристый корабль входит в них носом, и огромными буквами выведено: «УТРО ВЕНЕРЫ». Ниже помельче: «сеансы 12:00, 15:00, 18:00». У афиши спорили двое пацанов лет двенадцати.
— А батя говорит, на Венере жарища и кислотные облака, — заявил один.
— Так это ж кино-о-о… — протянул второй. — Я третий раз пойду.
В моем две тысячи третьем снимали кино про другое, и Венерой там не пахло. Все больше про бандитов, зэков и ментов.
Постояв у афиши, я достал из кармана шоколадку и съел ее, глядя на серебристый корабль. «Аленка» была на вкус точно такая, как в детстве. Вторая шоколадка осталась в кармане. Я ее не тронул. Почему — объяснить не мог, но даже разворачивать не стал.
Возле рынка, у длинного ряда с черешней и зеленью, стояла желтая «Волга» с шашечками на борту. Таксист, дядька в кепке, протирал тряпкой боковое зеркало. У лобового стекла болталась картонная елочка.
Меня накрыло без предупреждения.
В феврале я точно так же протирал зеркало — только не на «Волге», а на битой корейской машинке, на стоянке у вокзала в конце смены. Салон я всегда прибирал сам: пассажир может простить водителю что угодно, кроме чужих крошек на сиденье.
В такси я пошел после сокращения, когда выяснилось, что инженер моих лет рынку интересен примерно как ламповый телевизор: работает, но куда его ставить? Рация хрипела. На том конце сидела диспетчер Люда, женщина монументальная и добрая, которая между заказами вязала что-то бесконечное, всех водителей звала «золотко», а слушалась ее вся смена, включая начальство, беспрекословно.
— Гончаров, золотко, до конца смены час, — сказала Люда. — Возьмешь еще заказ? Заречье, недалеко.
— Не возьму, — сказал я. — У меня сегодня дело.
— Дело у него, — сказала Люда в эфир, ни к кому не обращаясь. — Слыхали? Побрился небось?
— Побрился, — сказал я.
— Ну, с богом, золотко.
Я выключил рацию, бросил тряпку в багажник, и на этом обрывок кончался. Что за дело, куда я собрался таким парадным — непонятно. Там, где у людей лежит ответ, у меня была ровная заштукатуренная стена, та же самая, что утром с шоколадкой. Я поскребся в нее и ничего не нашел.