Страница 45 из 160
Глава 15 Семью восемь
— Так, к делу… — сказал старший и вдруг спохватился: — Хотя погодите, Роман.
Двое других удивленно на него посмотрели, а он продолжил, глядя на меня:
— Мы ведь вам не представились, непорядок. Столяров, Ефим Борисович, председатель выездной комиссии. — Он кивнул на круглолицего. — А это эксперт Гладышев Алексей Алексеевич. Протокол ведет секретарь комиссии Берштейн Натан Давидович. Теперь к делу.
Столяров раскрыл папку и с полчаса гонял меня по всем пяти предметам вразнобой: даты по истории, определения по физике, о чем писал сочинение и почему об этом. Отвечал я как умел, где твердо, где со скрипом, и их это, похоже, устраивало.
— С устной частью понятно, — подвел черту Столяров. — Письменно гонять вас по всем пяти — только время терять, да и сочинение второй раз не пишут. А вот математика — разговор отдельный. По ней у вас самая невозможная из пяти работ. Ее и посмотрим.
Мне выдали десяток листов чистой бумаги и три задачи, отпечатанные на машинке: одна по алгебре, с параметром, одна тригонометрическая, а третья — по планиметрии, окружность с касательными. Похоже, составляли специально к сегодняшнему числу.
— Во времени не ограничиваем, Роман, — сказал Столяров, усаживаясь поудобнее. — Черновик, чистовик — как привыкли. Мы посидим.
— Мы никуда не торопимся, — подтвердил Гладышев и сложил руки на портфеле.
Достав отцовскую ручку, я снял колпачок и придвинул первый лист.
Решал я вслух, как было задумано еще дома: пусть слышат весь ход рассуждений, а не только видят результат. Я проговаривал условие, крутил его так и сяк, комментировал:
— Здесь напрашивается замена. Посмотрим, куда она нас выведет… Нет, не туда. Откатываемся.
— Вы всегда вслух решаете, Роман? — поинтересовался старший.
— Дома — про себя, — сказал я, не отрываясь от листа. — А тут подумал, что вы же на меня в процессе хода мысли посмотреть, наверное, хотите. Ну так смотрите.
— Резонно, — согласился старший и, повернувшись к молодому, добавил: — Натан Давидович, вы пишите, пишите. Такие вещи протокол не испортят.
С параметром я уперся в тупик, посидел в нем, поскреб ручкой ухо и выбрался на глазах у комиссии.
— Заблудились, Роман Петрович? — не без удовольствия спросил Гладышев.
— Заблудился, — согласился я, зачеркивая полстраницы. — Бывает. Сейчас исправлю.
Он хмыкнул и ничего не сказал, но наблюдал так, словно болел за меня, а когда я нащупал верное решение, облегченно выдохнул. Меня это приятно удивило. Значит, кто-то здесь на моей стороне и все-таки есть шанс прославить область на весь Союз.
Тригонометрию я ковырял дольше всего. Формулы после зубрежки в голове держались, вот только каждую приходилось вытаскивать с усилием, а не ловить на лету, как тот арендованный.
— Приведение… — проговорил я. — Так, знак смотрим по четверти. Минус.
На середине я замолчал, потому что на разговоры перестало хватать головы, и в кабинете стало по-настоящему тихо, лишь скрипели моя ручка да берштейновская.
— Может, чаю, Ром? — вдруг спросил старший. — Буфет у нас тут приличный.
— Потом, Ефим Борисович, — сказал я. — Спасибо. Я сейчас формулу приведения держу в голове. Отвлекусь — расплескаю.
— Держите, держите, — покивал старший.
Старший с круглолицым вполголоса завели непротокольный разговор. Обрывки долетали сами:
— … глядите, опять зачеркнул…
— … и пусть себе зачеркивает…
Оба ждали, пока я справлюсь со своими знаками.
Круглолицый Гладышев тем временем томился, потому что ловить меня было не на чем.
— А почему замена именно эта? — зашел он с одного бока. — Есть же короче.
— Короче — это когда знаешь дорогу. А я, Алексей Алексеевич, не знаю, а ищу. Вон, полстраницы зачеркнул, видите?
— Это мы видим, — сухо сказал он и что-то пометил у себя.
Его пометок я уже не боялся: чем гуще у меня выходило зачеркнутое, тем меньше оставалось от версии про переписанное с готового.
— А в каком пособии вы такое видели? — зашел он с другой стороны.
— Ни в каком.
— Черновик у вас неопрятный, Роман Петрович, — упрекнул Гладышев. — Комиссии ведь сдавать.
— Так на то он и черновик. Перепишу начисто, когда пойму, что переписывать.
И почерк — писал я, разумеется, скорописью. Строчка шла ровно, и на середине первой задачи я поймал взгляд круглолицего. Он смотрел не на решение, а на то, КАК я пишу.
Планиметрия осталась на сладкое. У окружности с касательными половина решения сидит в чертеже. Нарисуешь криво, потом будешь час доказывать то, чего нет. Линейки мне не выдали, так что окружность я выводил от руки.
— Кривовато вышло, — повинился я. — Но… я же вам не черчение сдаю.
— Ну, у нас здесь и не чертежная, — заметил Столяров.
Гладышев на этот раз промолчал.
Дальше пошло по накатанной, и я вел решение вслух, будто экскурсию:
— Касательная перпендикулярна радиусу — значит, вот здесь прямой угол… Отрезки касательных из одной точки равны, вот они… А вот и подобные треугольники, они нам остальное сами отдадут.
На середине экскурсии я поймал себя на том, что мне нравится. Соскучился. Формулы я зубрил до одури, а тут наконец была работа почти по профилю: смотришь на фигуру, и она помаленьку начинает отвечать.
На этом самом месте Гладышев спросил меня под руку:
— А на экзамене у вас задача семнадцать была решена в пять строк. Изящно и нестандартно. Как вы к этому пришли?
Врать было нельзя, а правду говорить — тем более. Я выбрал третий путь: просто показал.
— Смотрите. — Развернув их же чертеж, я стал рассуждать вслух: — Фигура симметричная, а симметрию грех не использовать: в моей… да в любой инженерной задаче первым делом ищут ось.
— Инженерной? — удивился Гладышев.
— А я не говорил, что хочу стать инженером?
Они переглянулись, Столяров покачал головой, а я продолжил:
— Ну вот, говорю. В общем, на экзамене я сразу увидел подстановку, повезло. А сейчас вот вожусь при вас четверть часа, и никакого изящества. Сплошная пахота.
Они переглянулись, но кивнули, ведь и правда ход моих мыслей был понятный и родился при них.
А на последнем шаге последней задачи я ошибся.
Не нарочно и без всякой хитрости. Наверное, просто устал, из-за чего ошибся в умножении и получил в ответе ерунду.
— Тьфу ты… — Зачеркнув строку, я пересчитал. — Семью восемь — пятьдесят шесть, а не сорок восемь. Облажался. Прошу прощения.