Страница 41 из 160
— Вчера в облоно приехали трое из Госкомиссии, — начал он без преамбул. — А это тебе не из области даже, бери выше. Так вот, сегодня с утра они явились ко мне. Три часа сидели! Личное дело твое еще там, в облоно, а здесь они подняли журналы за три года и из Клавдии Петровны душу вынули. Меня расспрашивали, как ты учился да что ты за человек. Я отвечал им как есть. Что учился ты, Гончаров, средне, но взялся за ум. — Он покосился на шкаф со своей распиской и вздохнул. — Теперь слушай главное, только не подпрыгивай.
— Сижу ровно.
— Работы твои они смотрели еще там, в области. Мне показали акт с описью. В пяти твоих чистовиках, Гончаров, ноль исправлений. Ноль! Ни помарки, ни зачеркнутой буквы, ни кляксы. Пять работ подряд — как на машинке отпечатаны. А черновики при этом все исписаны так, что живого места нет. Видно, что думал, зачеркивал, ошибался и исправлял. Они мне этот акт под нос сунули и спрашивают: как это понимать? Живой человек, говорят, так не пишет. Либо он не человек, либо писал не он.
В кабинете стало тихо, только за окном во дворе кричали воробьи.
Вот же я дурак. Столько сил положил на черновики: ложные ходы, помарки… А про чистовики даже не подумал. Не там я спектакль ставил, короче. Постановка шла в черновиках, а спалился на слишком безупречных чистовиках.
— И что они думают? — спросил я.
— А я почем знаю, что они думают⁈ — Директор вскочил и прошелся до шкафа и обратно. — Они же комиссия, вслух не рассуждают. Один мне сказал, что аномалия. Второй говорит: прецедентов, мол, нет. А третий всю дорогу молчал и писал себе что-то в папочку. Ты хоть понимаешь, чем это пахнет?
Я думал, что знаю, чем это пахнет. В худшем раскладе меня отправят на опыты. В лучшем — дисквалифицируют. Но директор, оказывается, говорил вообще о другом.
— Если они решат, что писал не ты, Гончаров… — страдальчески заламывая руки, сказал Семен Аркадьевич. — Знаешь, что они тогда сделают?
— Что?
— Что-что? Аннулируют к чертовой матери все пять работ, и никто там разбираться не станет. Первый в истории результат — и псу под хвост. А школа? Ты про школу подумал? Такое же знамя из рук уплывает!
Остановившись у окна, он уже тише договорил:
— А если подтвердят… Гончаров, ты только вникни: первый абсолют страны, и где? У нас в Светлогорске! В третьей школе! Тут тебе и медаль, и премия, и доска почета в области… — Он махнул рукой и сел. — В общем так. Мечусь я, чего уж скрывать. Между ужасом и, прямо скажем, арифметикой.
— Вижу, — сказал я. — Арифметика пока ведет.
— Не остри. — Он открыл ящик стола и достал серый бланк. — Это тебе. Велено вручить под роспись, вот здесь черкни, в уголке… Побеседовать с тобой желают.
Я расписался и взял бланк с угловой печатью. Там было написано:
«Гончарову Р. П. Надлежит явиться 1 июля 2003 г. к 10:00 в областное управление Госкомиссии Единого испытания, кабинет 214, в связи с проверкой по протоколу № 061203. При себе иметь документ, удостоверяющий личность, и письменные принадлежности».
— Первого июля, — прикинул я. — Вторник.
— Отец пусть отгул берет, — распорядился директор. — Или мать. Несовершеннолетний, имеют право сопровождать… — Он вдруг замолчал, посмотрел на меня и спросил почти жалобно: — Гончаров. Ты мне вот что… Нет. Ничего мне не говори. Я уже старый, мне лишнее знание вредно для желудка. Я тебе одно скажу, а ты запомни. — Он поднял палец. — Говори им правду. Но не всю. Понял? Правду — но не всю. Так все приличные люди отчитываются.
— Запомню, — пообещал я.
— Иди, — слабым голосом сказал он, обмяк на стуле и потянулся к холодному чаю. — И это… Не опозорь школу, Роман. У меня на тебя, между прочим, письменный документ, как ты помнишь. Пари! Все, иди.
И я пошел.
Уже на крыльце прислушался к себе… Нет, никаких переживаний. Проверка меня никак не беспокоила, а того, что она будет, стоило ожидать.
Надо будет — пересдам. Школу, в общем, не опозорю.