Страница 35 из 160
Глава 12 Та самая Коса
Разбудило меня жаркое послеобеденное солнце, которое нагло накрыло голову так, что я еще с закрытыми глазами понял, что продрых все, что только можно.
Будильник, поставленный на стул, почему-то промолчал. Взяв его, я поднес к уху: он работал, вот только стрелки показывали начало пятого. Судя по солнцу — дня. Проблема была в том, что рычажок звонка стоял в выключенном положении. Сам он туда переехать не мог, если только я его спросонья не вырубил. Но ничего такого не припоминалось.
Сев на кровати, я прислушался к себе. Чувствовал себя странно. Голова вроде была ясная, только какая-то… не знаю, как объяснить. Звонкая? Да и тело, от шеи до пяток, я, похоже, отлежал. Есть хотелось так, будто всю эту неделю я не экзамены сдавал, а вагоны разгружал на хлебе и воде.
На кухне за столом сидела Тася со своей вечной книгой, правда, уже другой. Присмотревшись, я одобрительно хмыкнул: «Миллион приключений» Кира Булычева. Рад, что любимый фантаст моей молодости творил и в этом мире.
Сестренка подняла голову, кивнула:
— Проснулся?
— Угу. Слушай, а какое сегодня число? — спросил я скрипучим со сна голосом.
— Девятнадцатое, — отозвалась Тася. — Пока еще. Но если бы ты поспал еще, было бы двадцатое. Июня, если тебя это интересует.
Вот же язва.
— А день какой?
— Четверг, — вздохнула она, переворачивая страницу. — Слушай, Ромка, ты вчера как вернулся с Испытания, так сразу вырубился, а потом проспал всю среду и почти весь четверг. Мама перепугалась, заходила слушать, дышишь ты там вообще или как. Даже скорую чуть не вызвала.
— А будильник кто выключил?
— Я, кто же еще, — пожала она плечами. — А то он звенит, блин, а ты валяешься. Жалко же будильник. Да и достал он меня. Читать мешал.
— Спасибо, Тась, — сказал я.
— Да пожалуйста. Из-за тебя я, между прочим, вчера у Альки ночевала. У нас тут все на цыпочках ходят, слова громко не скажи. У Альки дома хоть разговаривают по-человечески.
На удивление словоохотливая Таська продолжала разглагольствовать о том, как некоторые слишком важничают и не дают житья остальным со своими экзаменами, а им, между прочим, тоже хочется нормально каникулы проводить, а не читать все время.
Пока она нудела, я бахнул кастрюлю со вчерашним супом на плиту, но не дождался, пока он согреется толком, и съел половину того, что мать наготовила, зажевывая хлебом. Суп был обыкновенный, гороховый, но после недели на вате казался праздником. Прямо пища богов какая-то.
— Кстати, твой Пашка приходил, — сообщила Тася, не отрываясь от книги. — Два раза. Звал на море, они всей компанией пошли. Я сказала, что ты спишь. Он не поверил и пришел проверить. Постоял под дверью, послушал, как ты храпишь, и ушел довольный.
— Чем это довольный? — спросил я.
— Сказал: храпит — значит, живой. И ушел. Дурачок какой-то этот рыжий.
Возразить было нечего.
Потом я пошел умываться и застрял у зеркала. С него на меня смотрел заспанный лохматый пацан с отпечатком подушки во всю щеку, зато совершенно счастливый на вид. Я умылся холодной водой, пригладил вихры, и тип в зеркале сделался чуть приличнее. За две недели я к нему притерпелся.
В комнате я по привычке выдвинул ящик стола. Хозяйство лежало на месте: расписание, сложенное вчетверо, и тридцать две копейки столбиком. Весь мой капитал в этом мире. Хмыкнув, я задвинул ящик обратно.
Вернувшись со смены, мать первым делом, даже не сняв косынки, потрогала мне лоб. Температура ее устроила, но ненадолго. Она метнулась за стеклянным ртутным градусником и замерила. Градусник показал 36,7 °C. Эта доля десятых выше нормы ее смутила, но она махнула рукой, а потом и вовсе оттаяла и обрадованно сказала:
— Ожил Ромка! Ну и слава богу. Я уж думала, что, если ты и сегодня будешь дрыхнуть, вызову врача.
— Маме лишь бы врача вызвать, — сдала ее Таська. — А папа сказал, чтобы она тебя не трогала. Типа, ты свое отработал, теперь нужно отдохнуть.
Отец, стало быть, отстоял мой сон. Что ж, этот мужик, который был моложе меня в прошлой жизни и куда серьезнее, нравился мне все больше. Повезло Ромке.
— Садись, сынок, за стол, — велела мать. — Худой стал, аж смотреть страшно! Я пирожков напекла, пока ты спал. С вишней, как ты любишь. Сейчас погрею.
Пирожки она грела на сковородке, под крышкой, и по кухне пошел дух теплого теста. Вспомнилось, как на прошлой неделе я ел ее выпечку, как солому, нахваливал и следил, чтобы лицо не подвело и достоверно отобразило энтузиазм.
Теперь все вышло наоборот. Лицо и подвело, потому что стоило откусить пирожок, как я пропал. Вишня была горячая, кислая и сладкая разом. Тесто легкое, снизу чуть прихваченное, с корочкой, где сковородка. И все это вместе оказалось до того настоящим и безумно вкусным, что в глазах всерьез защипало.
Я уткнулся в кружку с молоком и переждал, пока щипать перестанет. Все-таки плакать, поедая пирожки, — это подозрительно для любого, не говоря уж о чрезмерно тревожной матери. Короче, я выпил полкружки, прежде чем рискнул поднять глаза.
Но мать, конечно, заметила.
— Ты чего? — спросила она, приглядываясь.
— Горячие, — сказал я. — Вишней обжегся.
— Врешь, — с удовольствием постановила она. — Просто у тебя, Ромка, весь месяц столько переживаний было! Думаешь, мы не видели? А теперь вот отстрелялся, отоспался — отпускает. Это хорошо, Ромка. Ты ешь, ешь…
Я ел. Ел пирожки один за другим и думал, что за такую еду этому миру можно простить многое. И серую неделю, заикание, вату во рту. Кое-что покрупнее — тоже.
— Прошелся бы хоть по набережной, — сказала мать, убирая со стола. — Погода какая стоит. Экзамены сдал, все лето твое, а ты бледный, как из подвала вылез. Только к воде не лезь. Хочешь, конечно, сходи к морю, но в воду лучше не суйся. Не надо.
— Да, мам, пройдусь, — сказал я. — Просто не сегодня.
Чуть позже пришел отец и, как обычно, помыв руки, сел ужинать.
— Ожил наш выпускник, — доложила ему мать, выставляя тарелку. — Отоспался, поел. Вон и румянец вернулся.
Отец выслушал сводку и посмотрел на меня испытующе:
— Ну че, Ром? Живой?
— Живой.
— Результаты когда объявят?
— Сказали, недели через две.
Он кивнул и больше ни о чем не спрашивал.
Вечером я собирался устроить всей этой неделе разбор, потому что накопилось инфы, которую требовалось обработать, но только прилег на минуточку, как очнулся уже утром от умопомрачительного запаха жареных гренок с кухни. Система, к слову, до сих пор молчала — ни окна, ни строчки. Ну и пусть, я по ней не скучал.