Страница 27 из 160
Писал я на вдохновении, не отвлекаясь, пока мое внимание не привлекло какое-то движение.
Игорь Черкасов поднял руку, дождался наблюдающую и зашептал ей что-то, кося в мою сторону. До меня долетело «шпаргалки» и «под партой».
Инесса Павловна, женщина с голосом диктора, подошла ко мне уже с одним из мужчин.
— Встаньте, пожалуйста, — без выражения сказала она. — Карманы выверните. И бумаги на столе к досмотру предъявите.
Я встал и показал. Вывернул карманы, показав паспорт, платок и запасную ручку. Достал из-под парты сверток с пирожками в вафельном полотенце. Продемонстрировал на столе бланки и черновик со штампом. Наблюдающая просмотрела черновик на просвет, заглянула под столешницу и под стул, велела отогнуть манжеты.
Зал внимательно наблюдал, прямо-таки затаив дыхание. Кира Ясенева тоже обернулась и смотрела не на женщину, а на меня. Не знаю, чего она ждала, но осталась разочарована. Я спокойно стоял и ждал, когда можно будет продолжить сочинение. Кира задержалась взглядом на моих бумагах, где не было ничего, кроме моего же почерка, и отвернулась к своей работе.
Ничего интереснее маминых пирожков с вишней, которые вытащили из свертка на всеобщее обозрение, вызвав смешки, у меня не нашлось.
Инесса Павловна выпрямилась, поджала губы и пошла обратно. Возле Черкасова она задержалась.
— А вы займитесь работой, молодой человек, — сухо сказала она. — Еще один сигнал без оснований — и пересядете в общий зал. Порядок один для всех.
Уши у Черкасова цветом сравнялись с ярко-красным баннером над крыльцом.
А я сел и вернулся к сочинению.
Вот только вышла загвоздка. Изначально в двух местах я собирался работу аккуратно испортить, но не вышло ни в одном.
Чуть перевранную цитату из классика я набросал в черновике по памяти, а при переписывании на автомате поставил слово на место. Исправлять было поздно, да и душа противилась корежить вечное.
Вторым номером шел звонкий юношеский перехлест, этакий максимализм, где я говорил, что пусть лучше граждане голодают, потерпят ради блага Родины, зато всему миру покажем, кто есть кто в космосе. Я написал это на вдохновляющем подъеме и собирался продырявить этим логику, ведь такие дыры очень нравятся проверяющим, сразу видно живого человека. Перечитал — и пожалел. Слова были наивные, но когда-то вся страна жила этой идеей. Убрать их все равно что предать тех, кто жертвовал своим комфортом и удобством ради великих побед великой страны. Так что портить ничего не стал.
Так что вся грязь ушла туда, где ей и место, в черновик. Он у меня к тому времени был правильный, рабочий. Имелись там и два зачеркнутых начала, и стрелки, перестановки абзацев, и вообще, по черновику четко прослеживалось, как человек мучился.
Чистовик я переписал за сорок минут. Почерк теперь был ровный, буква к букве, купленная у системы выучка нигде не спотыкалась, и, сдавая работу, я испытал чувство глубокого удовлетворения. Листы вышли чистые — без единой помарки и исправления. Красота, залюбуешься.
Ясенева сдала обе стопки за полчаса до срока и, не оглядываясь, спокойно вышла из зала — будто отсидела очередную контрольную.
Чуть выждав, следом за еще парочкой учеников сдал свою работу и я.
На перерыв всех выпустили во двор. Найдя свободный край скамейки под акацией, я развернул полотенце и стал есть пирожки. Они были мягкие, но такие же безвкусные. Я жевал и вспоминал, как мать с любовью заворачивала их утром, каждый отдельно.
И тут рядом воздвигся рыжий Пашка. Он ничего не говорил, просто стоял и смотрел на пирожки, глотая слюни.
— Б-бери, — сказал я и подвинул полотенце к нему.
Рыжий взял. Потом взял еще. Вдумчиво и с уважением съел, жмурясь на солнце.
— У твоей мамки руки золотые, — сообщил он с набитым ртом. — С вишней! Слушай, а чего ты сам-то? Ты ешь, ешь. Вкусно же!
— Вкусно, — согласился я, давясь вторым пирожком.
Врать я уже наловчился так, что и сам почти верил. Вишня, судя по лицу пацана, была на месте, тесто тоже. Просто досталось все это сегодня рыжему, а мне… ни хрена. Ну и ладно… Почерк того стоил.
— Какую тему взял, Ром? — спросил Пашка, дожевывая. — Я «лишнего человека». Пишу и чувствую, что будто про себя, до того складно идет. Может, хоть тут повезет.
— А я про Луну, — сказал я.
— Во ты смелый! — удивился он и покачал головой. — Про Луну пусть космонавты пишут. То ли дело лишний человек: вот он я, весь тут, изучай — не хочу…
История началась в час.
Тот же зал, только солнце переехало на другие окна, и номерки на входе тянули заново. Мне выпал одиннадцатый, во втором ряду. А через проход слева усаживался Витек — везло мне сегодня на соседей. Задания шли, как я и ждал по «Карте»: даты, соответствия, два развернутых вопроса.
Выдохнув, я включил зубрилу.
Даты из моей памяти шли идеально, потому что их я и правда знал, вбил бессонными ночами намертво. Развернутые вопросы — строго по учебнику, абзац за абзацем, с оборотами составителей: «объективные предпосылки», «взвешенный курс», «преемственность». Ни одной своей мысли, хотя они у меня имелись, но лучше бы их никто не читал. Все-таки человек, который смотрит на страну снаружи, видит не то, что пишут в учебниках для ее школьников.
Короче, половину я сделал за час. И тут слева кто-то едва слышно прошипел.
— Гончар… — Витек лежал грудью на столе и делал вид, что думает. Шипеть уголком рта он, похоже, умел виртуозно, годы тренировок. — Слышь, Гончар, гибну капец как. Дай даты скатать, как договаривались. Век не забуду.
Вот оно, значит, что у нас было «в силе»…
Наблюдающая шла спиной ко мне вдоль дальнего ряда. До ее разворота оставалось секунд сорок, и соображать надо было быстро. Давать ему даты подчистую я боялся. Витек, спалится с бумажкой сам и потянет меня. А не спалится, так сдаст лучший в своей жизни экзамен, и кто-нибудь въедливый спросит, с чего это вдруг.
Нет, меня оба варианта не устраивали. Но и не дать совсем ничего было нельзя. Пашка уже рассказывал, что Витек обидчив. К тому же, что важнее всего, он о чем-то там договаривался с покойным Ромкой, а долги я всегда платил исправно.
Решение пришло, стоило взглянуть на черновик. Там, где я писал даты, был и мусор — мои ложные ходы, хронология, которую я по плану спектакля выстроил, перепутал и аккуратно, одной линией, зачеркнул. Читалось все прекрасно.
Подвинув черновик на край стола, мусорным углом к проходу, я отвернулся к окну — типа, чтобы думать.