Страница 156 из 160
Глава 20 Девятый вагон
Автобусы вернули нас в студгородок глубокой ночью, и спать уже не ложился, по‑моему, никто.
Во дворе между корпусами было не протолкнуться. На скамейках сидели по десять человек, у входа в третий корпус кто‑то растянул гирлянду из флажков, оставшихся от открытия, в распахнутых окнах пятого этажа орали сразу два приемника на разных станциях, а перекрывал все это парень с гитарой у дальнего подъезда. Подтверждение закончилось. Тысяча человек, которые пять дней ходили по линейке, разом выдохнули.
Совсем без пригляда двор, конечно, не оставили. Дежурные с повязками ГКИ прохаживались по дорожкам парами, и один остановился у самой веселой скамейки, где под лавкой что‑то подозрительно звякнуло.
– Потише, молодые люди, – сказал он, глядя поверх голов. – Люди спят. И не мусорите.
И пошел себе дальше, не заглянув ни в один стакан, хотя, судя по лицу, прекрасно понимал, что там не лимонад. Я хмыкнул: за пять дней такое случилось впервые, чтобы взрослые люди старательно смотрели мимо.
Наши заняли лавки у своего подъезда. Корнеев ушел сдавать какие‑то ведомости, зато Лариса Матвеевна задержалась взглядом на кружке в руках у Арама, забрала ее, понюхала и вернула.
– Так, – сказала она. – Запрещать не стану, все равно по кустам разбежитесь. Но норму свою прошу помнить. У кого опыта пока нет, у того норма – ноль.
– А если норма есть, Лариса Матвеевна? – уточнил Ковальчук.
– Если есть, то откуда, Ковальчук? – повернулась к нему Руденко. – Вы же отличники, гордость страны! Ведь так?
– Конечно!
– Вот я и говорю: ноль.
Все рассмеялись и пообещали, что будут соблюдать аккуратность – никаких перегибов. Лариса Матвеевна с сомнением покачала головой, но милостиво сделала вид, что поверила, и неторопливо направилась к другой группе.
Мне в ту же минуту сунули в руки кружку. Я из вежливости пригубил. Сладкий теплый портвейн, от которого наутро трещит голова. В прошлой жизни свою норму – ноль‑пять под хорошую закуску максимум – я прекрасно знал, но тело у меня теперь было чужое, семнадцатилетнее, ни разу не проверенное. Прибор не калиброван, показаниям верить не рекомендуется. Так что я вернул кружку Шульге, решив пройтись по двору, размять ноги после автобуса.
Но далеко уйти не получилось. У фонаря между корпусами обнаружилась знакомая пара: Захар из самарской делегации что‑то оживленно рассказывал, размахивая руками, а наша Оксана Бондарь слушала и смеялась на весь двор. Заметив меня, Захар сказал ей пару слов и перехватил меня на дорожке.
– Ну че, Ромка, как твое ничего? – Он сгреб мою ладонь своей лапой и оглянулся на фонарь. – Слышь, дело есть. Мы с Оксаной вашей адресами поменялись. Как думаешь, напишет? Или это у вас в Приазовье принято просто из вежливости обещать?
– Напишет, – сказал я. – Бондарь слов на ветер не бросает. Ты только сам первым напиши, а то она же девчонка, ей первой писать будет неловко.
– О! Дельно! – просветлел Захар и хлопнул меня по плечу так, что стало ясно: свою норму он сегодня уже нащупал, а может, даже преодолел. – Ну все, иди, Ромка, а то она там мерзнет.
Я сомнением посмотрел на землячку, прикинул температуру – градусов двадцать пять, хмыкнул: Оксана, судя по смеху, не мерзла, – но спорить не стал.
Обратно пошел через гуляющий двор. Дым там стоял коромыслом: где‑то пели, где‑то горячо спорили, на дальней скамейке, кажется, уже кто‑то целовался, хотя не поручусь – в темноте было трудно разобрать, а я не приглядывался.
У нашего подъезда нестройно, но с душой вопил хор под командованием Арама, который уже до этого успел сыграть в волейбол один против всех уральских. И чуть не победил.
Мкртчян дирижировал обеими руками сразу и сам же пел громче всех что‑то протяжное про степь. Гриша гудел вторым голосом, Люда выводила сверху, и даже Альфия, самая тихая из нас, повторяла слова одними губами. Гридин с Аней сидели на дальней скамейке, причем Мишка делал вид, что слушает хор, Аня – что не замечает его крадущейся руки, и получалось у обоих плохо.
Кира сидела с краю, кутаясь в кофту, и на мой вопросительный взгляд покачала головой: все, мол, в порядке, сиди слушай. Я молча устроился рядом, не столько включаясь в веселье, сколько наслаждаясь атмосферой всеобщего безоблачного юного счастья.
Разошлись мы в четвертом часу, когда небо над корпусами уже начало сереть.
А ровно в восемь утра передо мной развернулось серое окно.
Обязательное задание № 2.
Наименование: опора.
Условие: до 23:59 выполнить пятьсот приседаний. Допускается выполнение частями.
Награда за выполнение: отсутствует.
При невыполнении: задание переходит в долг, выдача наград и доступ к каталогу блокируются до погашения.
Я полежал, глядя в потолок. Пятьсот приседаний? После четырех часов сна. Система выдержала паузу ровно до конца церемонии, вручила награду… и на следующее же утро выкатила счет за профессорскую химию. Четырнадцать заданий, значит… Первое было издевкой, второе, выходит, сойдет с меня семью потами, что тоже можно воспринять как троллинг. Или издевательство.
– А спортзал в поезде ты мне тоже предоставишь? – спросил я вполголоса.
Способ выполнения определяется исполнителем.
– Кто бы сомневался.
Ну что ж, приседания так приседания. Уже засыпая, я подумал, что это вполне неплохой вариант – в конце концов, она не заставила меня целовать княжну, бить государя по физиономии, набиваться в друзья Никите Трубецкому или голым плясать на перроне. Учитывая своеобразное чувство юмора Системы, можно считать, что мне повезло.
Наутро все корпуса гудели, и даже в воздухе ощущалось странное настроение: всеобщее дорожное возбуждение, смешанное с толикой какой‑то странной грусти – подтверждение закончилось, и каждый чувствовал, что ничего подобного в наших жизнях уже никогда не случится.
Прощаться с нами у автобуса подошли даже столичные. Нина Ланская приблизилась первой.
– Держи, Роман, – протянула она небольшой листок. – Здесь мой номер коммуникатора, ниже – сетевой адрес.