Не мирный атом

Глава 31 Зимняя линия

Бек тоже подводил сальдо, хотя и не знал русского слова, которым его противник называл этот тихий час расчёта после отгремевшего, — но делал он ровно то же самое, и за тысячу вёрст от кремлёвского кабинета, в своём берлинском, склонялся над той же картой с той же рекой посередине.

Докладывал Меркер. Новый начальник штаба — полковник, взятый по рекомендации Гальдера на место Трескова, которого схоронили в августе в закрытом гробу, потому что бомба заговорщиков, не убившая Бека, не пощадила тех, кто сидел рядом. Меркер был молод для своей должности, точен, исполнителен и ещё не притёрся — Бек чувствовал в нём усердие человека, который доказывает право на пост, и знал, что усердие это пройдёт, уступив место спокойствию, как только полковник освоится. Пока же Меркер докладывал чуть слишком обстоятельно, словно опасаясь упустить мелочь, и Бек не торопил его: пусть привыкает, лучше избыток, чем небрежность.

— Итог кировоградской операции противника, господин фельдмаршал, — говорил Меркер, и указка его шла по карте. — Русские взяли Кировоград и вышли к Южному Бугу. Мы оставили город и отступили на заранее намеченный рубеж за рекой. Потери в людях — в пределах допустимого, главные силы выведены организованно. Потеряна техника, которую не удалось эвакуировать, — её привели в негодность. Потеряны арьергарды прикрытия, оставленные сознательно для обеспечения отхода. С оперативной точки зрения мы отдали пространство, но сохранили войска. Дивизии целы и уже занимают новый рубеж.

«В пределах допустимого». Бек не любил этой формулы, хотя сам же её и насадил в штабную речь. За нею прятались те, кого положили на арьергардах, кого не довезли, кто остался в кировоградских развалинах прикрывать отход. Бек держал точную цену в уме отдельно от сводки: около двух с половиной тысяч человек, считая сознательно оставленные заслоны. Две с половиной тысячи за то, чтобы сохранить дивизии и отойти в порядке. Размен, по его арифметике, выгодный — но он не позволял себе забыть, что выгодный размен оплачен людьми, а не фишками, и в этом была вся разница между ним и теми генералами прошлой войны, что сыпали солдатами не считая.

— То есть всё как обычно, — сказал Бек.

— Как обычно, господин фельдмаршал. По отработанной схеме.

Бек кивнул. Это и была его война — война отработанных схем отступления, в которой каждый отход был выверен, как отход хорошего шахматиста, отдающего пешку, чтобы спасти фигуру. Он не цеплялся за города. Города были пространством, а пространства у России было больше, чем у Германии солдат; разменивать солдат на пространство значило проигрывать, разменивать пространство на сохранение солдат значило тянуть, а тянуть — это всё, что Беку оставалось, потому что выиграть эту войну он давно уже не надеялся. Он надеялся её не проиграть. Точнее — проиграть не катастрофой, а измором, медленно, торгуясь за каждый рубеж, в надежде, что когда-нибудь, на каком-нибудь из этих рубежей, что-то переменится: устанут русские, рассорятся союзники, появится оружие, придёт мир по соглашению, а не по капитуляции. На это он и работал — на длительность, на то, чтобы война тянулась и тянулась, не разрешаясь разгромом.

И в этом, не подозревая о том, он был зеркалом человека в Кремле, который тоже работал на длительность, — только Бек тянул войну от безнадёжности, а тот, другой, тянул её с умыслом, которого Бек не знал и знать не мог.

— Кент, — сказал Бек. — Что с Кентом за эти две недели?

Меркер сменил карту — теперь перед ними лежала Англия, узкая полоса южного побережья, плацдарм между Гастингсом и Истборном, который немцы держали уже год, тот самый дерзкий десант, на который не решился даже Гитлер и на который решился осторожный Бек, рассчитав всё до последнего парома.

— Перемирие на востоке мы использовали полностью, господин фельдмаршал. Две недели тишины на русском фронте позволили перебросить через Канал то, что мы давно не могли перебросить из-за нехватки транспорта: пополнение, боеприпасы, две батареи дальнобойных орудий. Плацдарм укреплён существеннее, чем за весь предыдущий квартал. В этом смысле размен оказался выгодным: мы отдали русским юг, который всё равно не удержали бы, и купили за него усиление Кента, которое иначе растянулось бы на месяцы.

— Подробнее, — сказал Бек. — Что именно успели.

— Перебросили свежий пехотный полк взамен обескровленного, господин фельдмаршал, — тот сняли на отдых. Подали боезапас, которого хватит плацдарму на месяц активных действий вместо прежних десяти дней. Поставили две батареи стапятидесятимиллиметровых, что достают теперь вглубь английской обороны и держат под огнём дорогу, по которой англичане подтягивают резервы к плацдарму. И, что важнее всего, перебросили понтонный парк и сапёров — на случай, если придётся либо расширять плацдарм броском вперёд, либо, напротив, спешно эвакуироваться. Теперь у нас есть и то и другое: и зубы, чтобы огрызаться, и ноги, чтобы уйти, если прикажете. За две недели мы превратили шаткий плацдарм в позицию, которую англичане так скоро не сковырнут.

— Хорошо, — сказал Бек. — Хоть это хорошо.

Бек ощутил тихое удовлетворение — то скупое чувство, какое было ему ещё доступно, потому что больших радостей война не приносила, и он научился радоваться малому: выгодному размену, удачному отходу, выторгованной передышке. Он отдал русским Кировоград и получил за него усиленный Кент. На бумаге сальдо сходилось в его пользу: пространство на востоке, которое ничего ему не стоило, обменено на укрепление позиции в Англии, которая стоила многого. Бухгалтер войны мог быть доволен.

Но Бек не был бы Беком, если бы остановился на этом удобном итоге. Он слишком долго воевал, чтобы доверять сальдо, которое сходится. Война редко бывает столь любезна, чтобы сводиться к простому балансу прибылей и убытков; чаще всего за сходящимся балансом прячется то, чего в баланс не внесли. И он спросил то, что должен был спросить, — не про пространство, а про другое.

— Меркер. Оставьте карту. Скажите мне не про километры. Скажите про русских. Как они дрались под Кировоградом? Не где, а как.

Меркер чуть помедлил — вопрос был не из тех, на которые отвечают указкой по карте. Он сложил указку и заговорил иначе, медленнее.