Владычица Авалона

Но, как ни странно, Караузий больше не испытывал страха. В детстве одна старая ведунья, женщина из его народа, живущего в дельте Рейна, погадала ему на рунах – деревянных палочках с начертанными на них магическими знаками, – и объявила, что мальчика ждет великая судьба. Дослужиться до адмирала эскадры – уже неплохое достижение для паренька из народа менапиев, маленького захудалого германского племени. Но если белый призрак приведет их в безопасную гавань, значит, пророчество подразумевало нечто большее. Людям ничуть не выше его по рождению случалось добиться пурпурной тоги, хотя до сих пор никому еще не доводилось подняться так высоко благодаря подвигам на море.

Адмирал завороженно смотрел на волны. «Кто ты? Чего ты хочешь от меня?» – взывал его дух. Но женщина в белом исчезла, словно ее и не было. Караузий видел только пенные гребни, что постепенно сглаживались: шторм утихал.

Жрица пришла в себя перед самым рассветом. Луна уже села, с юга наползали тяжелые тучи, заволакивая звезды. Шторм! Стало быть, он ей не примерещился. Буря бушевала в самом деле – и теперь надвигалась на землю. Влажный ветер взметнул волосы Диэрны; ныли затекшие от долгой неподвижности мышцы. Жрица поежилась, вдруг почувствовав себя ужасно одинокой. Но прежде, чем она с кем-то заговорит, она должна почерпнуть в глубинах своего прозрения те образы, которые помогут ей принимать правильные решения в ближайшие месяцы. Движения звезд она помнила ясно. Но что до последнего видения – в памяти сохранились только обрывочные фрагменты: был какой-то корабль, ветра швыряли его по бурному морю, и был какой-то человек..

Диэрна повернулась навстречу надвигающейся буре и воздела руки.

— О Богиня, спаси его и сохрани, кто бы он ни был, – шепотом взмолилась она.

Солнечный луч только-только пробился сквозь тучи над Проливом, блеснул в бурых лужах на земле и на серых волнах моря, когда мальчишка-рыбак из Клаузента, высматривающий плáвник, выброшенный на берег штормом, вдруг замер на месте и устремил взгляд куда-то вдаль, за смутную громаду острова Вектис.

— Парус! – Крик его подхватили и другие. Сбежались люди, возбужденно указывая на море, туда, где возникло прямоугольное, пропитанное солью парусиновое полотнище. С каждой минутой парус приближался, увеличиваясь в размерах. Даже на берегу люди в полной мере ощутили мощь ночного урагана. Как же мог уцелеть корабль на море – в такую-то бурю?

— Либурна, – отметил один, заметив, что гребцы сидят на веслах по двое.

— С адмиралом на борту! – закричал другой, едва на мачте взвился флаг.

— Клянусь сиськами Амфитриты, это ж «Геркулес»! – завопил дюжий торговец, не дававший односельчанам позабыть, что он двадцать лет прослужил во флоте. – Я ж ходил на нем из Дубриса кормчим последние два года, прежде чем выйти в отставку. На борту-то небось сам Караузий!

— Тот самый, который месяц назад потопил два пиратских корабля!

— Он не только свой кошелек набивает, он и о людях заботится – чтоб без своей доли добычи не остались! Даю обет пожертвовать ягненка тому из богов, кто его уберег! – выдохнул торговец. – Его гибель обернулась бы тяжкой потерей для всех нас!

Либурна легла на другой галс, вошла в устье Иктиса и медленно двинулась по излучине реки к пристаням Клаузента.

Торговцы и рыбаки толпой хлынули на берег; заслышав крики, за ними поспешили и жители деревни.

«Геркулеса» вытащили на берег; корабль простоял там почти неделю, пока вокруг него роились плотники, залечивая его раны. Порт Клаузента бурлил жизнью; и даже если ремонт малость и недотягивал до флотских стандартов, тем не менее здешние мастера свое дело знали. Между тем Караузий воспользовался возможностью посовещаться с магистратами и капитанами торговых судов, что в тот момент стояли в гавани: адмирал пытался вычислить закономерности пиратских набегов: где именно, когда и как обычно нападают морские разбойники. Однако ж заметили, что в свободное время Караузий прохаживался в одиночестве вдоль берега, задумчиво хмурился, и никто не смел спросить его почему.

Перед самым солнцестоянием Караузий и свежеотремонтированный «Геркулес» вышли в море и снова взяли курс на Гесориак.

На сей раз море было спокойное, как стекло.

Многовековые обряды середины лета на Авалоне соблюдали свято: обычаи эти были овеяны древностью, еще когда друиды впервые пришли в эти земли. У подножия Тора мычали коровы, почуяв дым костров, что развели друиды, дабы благословить скот. Телери радовалась про себя, что ей назначили петь вместе с другими послушницами вокруг другого костра: того священного пламени, что зажгли на холме.

Девушка оправила белое платье, восхищаясь, с какой грацией Диэрна бросает в пламя благовония. В каждом движении Верховной жрицы ощущалась несокрушимая уверенность – или правильнее было бы сказать «властность» – что, вероятно, приходит с опытом длиною в жизнь. Сама Телери пришла к участию в Таинствах слишком поздно: ей просто не верилось, что однажды и она станет двигаться с таким же непринужденным изяществом и все, что она делает, покажется частью чародейского заклинания.

Под холмом скотину уже прогоняли между двух костров; люди взывали к богам, прося благословить стада. А на вершине Тора звучал молитвенный распев, напоминая, что все на свете, и свет, и тьма – преходящи. Полная луна убывает, исчезает, сгинув в ночи, чтобы потом возродиться тонким осколочком света. Солнечный цикл длиннее, но Телери знала: сегодня, в самый долгий день в году, начинается его угасание. И однако ж в середине зимы, в самом сердце тьмы, солнце непременно возродится.

«А в чем еще видна эта вечная повторяемость?» – вдруг задумалась девушка. Римская империя раскинулась на полмира. Сколько раз она оказывалась под угрозой – и однако ж Орлы всегда возвращались, обретя еще бóльшую власть. Случится ли так, что могущество Рима однажды достигнет апогея – и склонится к закату? И сумеет ли ее народ распознать этот момент, когда он все-таки наступит?

Диэрна отошла от костра и поклонилась Керидахосу, старейшему из друидов, архидруиду Британии: пора было начинать обряд. Настал полдень самого долгого дня в году, когда стихия света обладает наивысшей силой – и возглавить церемонию подобает и следует жрецам. А когда стемнеет, в свои права вступят жрицы. Старик взмахнул руками, взлетели и затрепетали в воздухе широкие рукава.