Владычица Авалона

В рокот барабанов, что пульсировал подобно сердцебиению на фоне праздничного шума и гама, внезапно вплелся перезвон арфы. Кто-то из молодых друидов притащил переносную арфу на вершину Тора. Он уселся, скрестив ноги, рядом с низкорослым смуглым барабанщиком и, склонив светловолосую голову набок, вслушался в ритм. А в следующее мгновение к музыке добавился сладостно-горький рев коровьего рога: он врывался в переливчатые аккорды арфы снова и снова – так теленок резвится на цветущем лугу.

Девушка в венке из цветов шиповника задвигалась в такт музыке – сплетая и расплетая руки, покачивая узкими бедрами под платьем из оленьей кожи. К ней присоединились Дика с Лизандой – поначалу они танцевали робко и неуверенно, но неистовое упоение танца подчиняло их с каждой минутой. Барабанный бой нарастал и учащался; на лбу у девушек выступила испарина, тонкая синяя ткань туник липла к телу. Что за красавицы, подумала про себя Кейлин, не сводя с них глаз. Она вдруг поймала себя на том, что и ей музыка не дает стоять на месте – а ведь она вот уже много лет как не танцевала на празднествах.

Но вот мелодия изменилась – так неуловимо меняется течение реки, стоит человеку войти в воду. Кейлин настороженно вскинула голову. Танцоры расступились, прянули в стороны, и появился Гавен. На нем был королевский белоснежный килт, перехваченный золотым поясом. На груди покоился драгоценный медальон старинной работы; голову венчала корона из зеленых дубовых листьев.

Помимо этих двух знаков отличия украшали его только синие змеи, вытатуированные на предплечьях. Но ничего другого ему и не требовалось. Несколько месяцев обучения в римском лагере придали скульптурную форму его торсу; окрепли мускулы на икрах и бедрах. Более того, его правильные чеканные черты окончательно утратили юношескую мягкость; весь его облик обрел гармоничную соразмерность. Мальчуган, которого она так любила и за которого так переживала, исчез. Перед ней стоял мужчина.

Да, это король, подумала Кейлин, глядя на одетого мерцающим ореолом Гавена. Желанен ли он ей? Верховная жрица знала: она до сих пор обладает способностью облекаться в чары, рядом с которыми померкнет даже сияющая юность Шианны. Но если, как она подозревала, связь между их душами была откована в минувшие века, Гавен выберет свою вторую половину, даже если она предстанет перед ним в обличье старухи. Как бы то ни было, Шианна молода и сможет подарить Гавену дитя; а вот Кейлин, при всей ее мудрости и магии, родить уже неспособна.

«Нет, он не возлюбленный души моей, – подумала Кейлин с легкой грустью. – Душа мужчины, которого ей назначено любить, сейчас не воплощена в теле». То, что ее влечет к юноше – это просто ожидаемый отклик на неодолимое мужское обаяние Короля: такова сила костров Белтайна! Нынче ночью в Гавена влюблены все – мужчины и женщины, молодые и старые.

Наверное, именно таким предстал перед Эйлан отец мальчика у костра Белтайна? Гавен вымахал выше ростом, нежели Гай, и хотя гордый нос с горбинкой выдавал в нем римлянина, в глазах было что-то от Эйлан. Но по правде сказать, в этот миг Гавен не походил ни на одного из своих родителей: он напоминал Верховной жрице кого-то совсем другого, кого она знала давным-давно, в другой жизни.

«Летний король», – перешептывались люди. Гавен проходил между танцорами, и сердце Кейлин сжималось от недоброго предчувствия. Отец юноши принял этот титул перед смертью. Но ведь Гавен отмечен татуировками с изображением священных змеев! Он не просто Летний король, которого чтят в течение одного годового цикла, а затем приносят в жертву, если времена того требуют; он – Пендрагон, который служит земле, покуда жив.

Девушки, окружив Гавена, вовлекли его в танец. Смеясь, он взялся с одной из девушек за руки, стремительно закружил ее, – очень скоро она уже задыхалась от хохота; подхватил следующую, ненадолго привлек к себе – и толкнул в объятия кого-то из юношей. Танец длился, пока не обессилели все, кроме Гавена – сам король, похоже, был готов плясать до утра. Он позволил отвести себя к деревянному креслу, устланному мягкими оленьими шкурами: на таком же восседала Кейлин – по другую сторону от костра.

Королю принесли еду и питье. Барабанный бой смолк; теперь в гомон голосов и смех вплетались только напевные переливы костяной флейты. Кейлин пила разбавленное водою вино и с благодушной улыбкой озирала толпу.

Но вот снова зазвучали барабаны – размеренно и негромко, как биение сердца. Кейлин обернулась.

Барабанщик, сам из народа болот, по-видимому, знал заранее, что должно произойти, но Кейлин нахмурилась, гадая про себя, что такое задумали Водомерка и старик, пришедший с ним вместе. Вряд ли что-то недоброе – болотные жители были безоружны, если не считать ножей в ножнах, висящих у пояса, – но явно что-то более серьезное или даже более торжественное, нежели беззаботное веселье праздника. Этих двоих сопровождали трое юношей: и все они не сводили сияющих глаз с Гавена. Что они там несут? Кейлин встала и неслышно обошла костер, дабы лучше видеть.

— Ты – король. – Гортанная речь Водомерки прозвучала не вопросом, но утверждением. Он скользнул взглядом по драконам, обвившим предплечья Гавена. – Как древние, что приходят из-за моря. Мы помним. – Старейшины кивнули. – Мы помним старые сказы.

— Это так, – отозвался Гавен, и Кейлин поняла, что перед глазами юноши проходят его предыдущие жизни, которые он смог вспомнить благодаря обряду посвящения. – Я снова пришел к вам.

— Тогда мы вручаем тебе вот это, – проговорил старик. – Наши первые кузнецы выковали его из падучей звезды – ох, и давно это было! А когда он сломался, чародей из твоего народа перековал его заново. В те времена, господин, ты защищал нас этим клинком, а когда ты умер, мы его спрятали. – И он протянул юноше сверток – что-то длинное и узкое, обернутое в раскрашенные шкуры.

В наступившем безмолвии Гавен принял дар. Кейлин слышала, как громко стучит ее сердце – медленно и тяжко. На нее в свой черед нахлынули воспоминания – и подсказали, что внутри свертка покоится меч.