Владычица Авалона

Обучение новобранцев шло своим чередом. Иногда им выпадал свободный день: будущие солдаты империи отдыхали, чинили снаряжение или даже наведывались в город, разрастающийся за пределами крепостных стен. Звуки напевной бриттской речи после стольких недель солдатской латыни застали юношу врасплох, напомнив ему, что он все еще Гавен, а «Гай Мацеллий Север» – его имя только по усыновлению. Но бриттские торговцы и погонщики мулов, которые, нимало не смущаясь, чесали языками в его присутствии, даже не догадывались, что этот парнишка с чертами римлянина и в тунике легионера понимает каждое слово.

Рынок в Эбураке бурлил и полнился слухами. Местные поселяне толпами стекались в город продавать свой товар, громкоголосые торговцы зазывали покупателей полюбоваться на всевозможные диковины, привезенные со всех концов империи. А вот молодые парни из племени бригантов, что обычно прохаживались по рынку и пялились на солдат, сейчас словно сквозь землю провалились – и это бросалось в глаза. Шептались о междоусобице и розни; поговаривали о союзе с северными племенами.

На душе у Гавена было неспокойно, но он помалкивал: в стенах крепости ходили слухи и сплетни еще более тревожные, чем все то, что он слышал снаружи. Квинт Макриний Донат, легат легиона – legatus legionis – получил этот пост благодаря покровительству губернатора, своего двоюродного брата, а трибун из сенаторского сословия, второе лицо после легата, слыл вздорным, самодовольным щеголем, которому вообще не стоило уезжать из Рима. В обычных обстоятельствах это особого значения не имело, но несмотря на то, что Луций Руфин, центурион, отвечающий за обучение новобранцев, был человеком неплохим, поговаривали, будто среди офицеров, командующих когортами, злобных жестоких негодяев больше обычного. Гавен подозревал, что незавидную работенку – превращать деревенских увальней в опору империи – поручили Руфину не иначе как по причине его врожденной порядочности.

— Еще недельку потерпеть осталось, и все, – проговорил Арий, передавая Гавену черпак. В конце лета даже на севере Британии было жарковато, и после утреннего марш-броска вода из источника, рядом с которым сделали привал, казалась вкуснее вина. На склоне холма бил родник, его обложили несколькими камнями – вот тебе и колодезь. Выше дорога вилась вверх по цветущему вереску – ярко-пурпурному на фоне пожухшей травы. А ниже, под холмом, вперемешку раскинулись поля и пастбища, подернутые августовским маревом.

— Жду не дождусь, скорее бы уж принести присягу, – продолжал между тем Арий. – Обычные доспехи покажутся летней туникой после этакой тяжести, и мне осточертело, что легионеры из ветеранских когорт свистят и улюлюкают нам вслед всякий раз, когда мы проходим мимо.

Гавен вытер губы и вернул черпак приятелю. Арий был из Лондиния: этот жилистый, верткий паренек отличался открытым, общительным характером. Гавену, который так и не научился находить общий язык со сверстниками, этого компанейского весельчака сами боги послали.

— Интересно, определят ли нас в одну когорту? – Срок обучения подходил к концу, и Гавен уже с тревогой задумывался, а что же будет дальше. Если байки старожилов, завсегдатаев винных лавок, рассчитаны не на то, чтобы просто-напросто напугать новичков, то в регулярной армии тоже несладко приходится. Но не это лишало юношу сна.

Гавен полжизни готовился к тому, чтобы связать себя обетами друидов, а накануне взял и сбежал. Как за одно-единственное лето он может решиться принести присягу – пусть и не такую священную, однако ж не менее обязывающую?

— Я пообещал Марсу рыжего петуха, если только попаду в пятую, под начало старика Ганнона, – отозвался Арий. – Этот прожженный старый лис для своих людей всегда рад расстараться!

— Вот и я об этом слышал, – кивнул Гавен, снова прикладываясь к черпаку. Отступившись от своих собственных богов, римским богам он молиться не смел.

К источнику подошла следующая колонна. Гавен отдал черпак и вскарабкался вверх по склону, к своим. Новобранцы вновь построились в походный порядок. Юноша поглядел на север, туда, где белая дорога змеей убегала в холмы. Преграда казалась такой ненадежной: даже милевый замок вдалеке выглядел крохотным, словно детская игрушка посреди необозримой гряды холмов. Но дорога, вдоль которой тянулся глубокий ров – vallum, обозначала рубеж империи – limes. Среди армейских инженеров находились фантазеры, которые уверяли, будто лимеса недостаточно и единственный способ обеспечить безопасность южной Британии – это возвести полноценную крепостную стену. Но пока граница себя оправдывала. Так ведь сама идея Римской империи как раз и является той магической чертой, переходить которую диким племенам запрещено, внезапно понял Гавен.

— Что на этой стороне, что на той – все едино, – заявил Арий, эхом откликаясь на невысказанные мысли приятеля. – А что там, за укрепленным рубежом?

— Наши наблюдательные посты, ну и кое-где поселения местных, – пояснил кто-то из солдат.

— А, так вот в чем дело, – откликнулся Арий.

— О чем ты?

— Вон, видите – дым поднимается? Наверное, племена жгут стерню на полях.

— И все равно стоило бы доложить командиру. Он наверняка захочет выслать дозор, – заметил Гавен. Но центурион уже отдал приказ продолжать движение. Руфин наверняка уже и сам заметил дым и знает, что делать. Гавен подхватил суму и занял место в строю.

В ту ночь крепость бурлила слухами. Дым заметили еще в нескольких местах вдоль границы; уверяли, что в землях бриттских племен была замечена стрела войны. Но командующие легионом ограничились тем, что выслали когорту укрепить сторожевые крепости вдоль границы. Легат как раз принимал у себя в гостях офицеров, приехавших из Девы на охоту. А толки да пересуды на границе – дело обычное: нет нужды приводить легион в состояние боевой готовности только потому, что поселяне жгут солому на полях.

Гавен, помня рассказ Тацита о восстании Боудикки, не был в этом так уверен. Но за последнее время не произошло ровным счетом ничего такого, что подстрекнуло бы племена к бунту – вот разве что не смолкал топот подбитых гвоздями сандалий по римской дороге.