Страница 19 из 163
— Ладно, не бери в голову, – добавила жрица, видя, что мальчуган окончательно сбит с толку. – Лучше сбегай к Рианнон: она как раз напекла сладких лепешек к празднику, может, какая и поломалась – глядишь, тебе перепадет! Мы связаны обетами и в преддверии обряда от еды воздерживаемся, но вам, подросткам, голодать нет нужды.
Гавен широко усмехнулся и убежал. Кейлин улыбнулась: какой он, в сущности, еще ребенок!
Когда погасили все огни, общий зал в доме жриц показался еще огромнее: точно глубокая пещера, заполненная стылой тьмой, в которой того гляди заплутаешь. Кейлин восседала посреди зала в парадном кресле, Гавен прижался к ней. Он чувствовал сквозь складки одежды тепло ее тела – и это успокаивало мальчика.
— Вот так и был возведен Хоровод Великанов, – завершила свою повесть Кея, в свой черед выступая в роли рассказчицы. – И никакие силы зла не смогли этому помешать!
На закате все собрались вместе в общем зале, и жрицы принялись по очереди рассказывать истории о ветрах и деревьях, о земле и солнце, о духах мертвых и о деяниях живых, и о неведомых созданиях, которые не то и не другое: они рыщут на пустошах между мирами. Кея поведала о постройке гигантского каменного хенджа на открытой всем ветрам центральной равнине, что раскинулась на востоке Летней страны. Гавен про нее слышал, но сам никогда там не бывал. Мальчику подумалось, что мир полон чудес, которых он не видел и не увидит, если Кейлин намерена и дальше держать его здесь, взаперти.
Но прямо сейчас он был рад укрыться в четырех стенах – и не в одиночестве. Гул ветра в кровле нашептывал что-то одновременно с голосом Кеи; порою Гавену казалось, что он разбирает слова. Жрицы говорили, что в эту темную пору на волю вырываются силы, которым род человеческий не люб, и, слыша зловещий шепот, мальчуган охотно в это верил.
— И что, злые людоеды так и сидели сложа руки? – спросила Лизанда.
— Ну, не то чтобы сложа руки, – отозвалась Кея. В голосе ее звенел смех. – Самый здоровущий, тот, чье имя я в такую ночь, как сегодня, вслух называть не стану, поклялся, что завалит землей кольцо камней, где мы поклоняемся Матери – то, что высится к северо-востоку отсюда. Одна из линий силы, которые проходят под землей, соединяет нас, и в эту ночь тамошние жители зажгут огонь на центральном камне.
— Но людоед-то что сделал? – не отступался Гавен.
— А – ну да, конечно! – я слыхала, он набрал в горсти побольше земли и понес было ее в круг, но восстала Владычица – и остановила его, так что великан-людоед выронил свою ношу и убежал, и вся эта земля просыпалась громадной кучей. Если не верите, ступайте и посмотрите на холм своими глазами: он высится чуть к западу от круга камней. Мы всякий год посылаем туда жреца и жрицу совершить обряд весеннего равноденствия.
От сильного порыва ветра содрогнулись стены. Гавен коснулся ладонью утоптанного земляного пола: в первое мгновение ему почудилось, будто весь мир сотрясается под тяжкой вековой поступью. А что же народ фэйри? – задумался мальчик про себя. Что же Шианна и королева? Они летают над землей, оседлав ветер, или справляют праздник в каком-нибудь потаенном глубинном укрывище? После того памятного дня на озере он часто о них вспоминал.
— Мы ведь здесь в безопасности, правда?
Гавен порадовался про себя, что вопрос задала малышка Дика.
— Остров Авалон – это священная земля, – ответила Кейлин. – Пока мы служим богам, сюда нет доступа никакому злу. – Повисла тишина; Гавен слышал, как ветер подвывает над крышей и затихает вдали.
— А долго еще ждать? – прошептала Дика. – Скоро ли свет вернется?
— Ждать осталось ровно столько, сколько нужно, чтобы подняться на вершину Тора и спуститься вниз, – отозвалась Рианнон: подобно всем прочим жрицам, она обладала просто-таки сверхъестественной способностью определять и оценивать время.
— Тогда получается, что друиды, которые принесут огонь, уже там, наверху, – промолвил Гавен, вспоминая, что ему рассказывал Браннос.
Ответила ему Кейлин:
— Друиды ждут полуночи, бросая вызов холоду и опасностям тьмы. А теперь тише, дети мои, помолитесь Госпоже, чтобы она затеплила свет во тьме ваших душ, ибо, хоть вы, возможно, этого и не сознаете, ваша тьма глубже и опаснее, нежели ночь, объявшая мир.
Верховная жрица умолкла. Долгое время никто не двигался. Гавен затих, прильнув щекой к колену Кейлин. Не было слышно ни звука, только тихое дыхание; женщины жались поближе друг к другу; даже ветер улегся, словно весь мир застыл в ожидании – равно как и души людские. Мальчуган вздрогнул, почувствовав чье-то легкое прикосновение – но тут же осознал, что это рука Кейлин легла на его лоб. Гавен потрясенно замер; его обледеневшее сердце понемногу оттаивало. А ласковые пальцы все гладили и гладили его волосы; мальчик уткнулся лицом в колени Кейлин, радуясь, что в зале слишком темно и никто не увидит его слез.
Но вот Гавен опомнился – тишины не нарушал ни один звук, однако что-то неуловимо изменилось, возможно, в самом воздухе. Тьма царила кромешная, но тени, обступившие мальчика, уже не давили невыносимой тяжестью. Кто-то зашевелился; послышались шаги – кто-то подошел к двери.
— Слушайте! – Дверь распахнулась, за нею четко обозначился иссиня-черный прямоугольник, испещренный звездами; едва слышно, как если бы пели сами звезды, донесся отзвук песни.
Гавен напряг слух, пытаясь разобрать слова. Кто-то ахнул; мальчик поднял глаза. На вершине Тора разгорался свет – замерцал первый крохотный язычок пламени, спустя мгновение вспыхнул еще один, и еще. Девушки зашептались, указывая в нужном направлении, но Гавен ждал следующего куплета песни.
Росчерк света потек вниз, спиралью змеясь вокруг Тора. Когда огонек уходил на противоположный склон горы, голоса затихали, а когда возвращался – снова набирали силу. Как и в те минуты, когда душа его отзывалась на музыку христиан, Гавен затрепетал, внимая гармонии. Но если литургия монахов была торжественным апофеозом порядка, мелодии друидов сходились и расходились, взмывали ввысь и гасли вместе с такой же вольной и неотвратимой гармонией птичьего хора.
Процессия подошла уже так близко, что в свете факелов мальчик различал тех, кто их нес – друиды, облаченные в белые плащи, спускались вниз по холму. Гавен, не трогаясь с места, слегка раскачивался в лад музыке, словно стремясь слиться с нею.