Страница 231 из 1222
61
Я надеюсь, что однажды буду потягивать «Перье» в «Плазе», разговаривая с призраками Гэтсби и Фицджеральда… Ах, какое великолепие – слава и успех!
Но пока этот сладкий мираж не стал реальностью, я, как Гэтсби, буду плыть против течения.
Дженнифер Коу вернулась в Спокан на праздники, но держалась как можно дальше от дома Коу в Спокан-Вэлли. Бывшая миссис Фред Коу прервала свой пьяный тур по Соединенным Штатам, чтобы на Рождество повидать сыновей-близнецов, родителей и прикованную к постели сестру Соню.
Сразу по приезде ей стало не по себе. В прошлый раз она уехала из Спокана, сбежав из назначенной судом программы лечения алкоголизма, и теперь на ее арест был выписан ордер. Но гораздо сильнее ее тревожила мысль о встрече с Великим Притворщиком. Через несколько дней после Рождества она позвонила ему и сказала, что в городе.
– Отлично, – ответил он. – Тогда давай где-нибудь увидимся.
Из местных разговоров она уже знала, что Вирджиния Перхэм переехала в горчично-желтый дом. Теперь это ее почти не задевало. Но там осталась ее лучшая одежда, и ей хотелось хотя бы забрать свои вещи.
– Мы можем встретиться где угодно, Фред, – сказала она.
Он предложил полдень следующего дня в парке Риверфронт.
За четыре месяца после последнего отъезда из родного города Дженни продолжала жить в режиме телефонного штурма – звонки за счет третьего лица, в кредит, по кредитной карте; неоплаченных счетов уже накопилось примерно на три тысячи долларов. Если ей нужно было поговорить с человеком, это должно было случиться немедленно. Разыскивая Фреда, она могла без паузы набрать полдюжины номеров подряд. Она устраивала яростные сцены операторам связи, и разговоры часто обрывались. Когда ее спрашивали, передать ли сообщение, ответ был один и тот же:
– Скажи этому сукину сыну, чтобы прислал денег. Или…
В редакции «Кроникл» ее хорошо запомнили. Если ей говорили, что главный редактор недоступен, она вспыхивала, как римская свеча. Однажды она сказала:
– Если вы не соедините меня с мистером Коу в течение минуты, я засуну свою клюшку прямиком мистеру Коу в лунку. А вы потом ему и объясните, как это получилось.
Как-то раз она дозвонилась до одного из редакторов.
– Господи, – сказала она, – Гордона там нет? Ты знаешь, где Фред?
– Фред?
– Его сын, ради Бога! Ты что, не знаешь, как зовут сына Гордона?
Разговор тянулся и тянулся. Она повторяла, что восхищается мужем, но презирает его мать.
– Эта сука украла мою собаку! Но Гордон – он джентльмен. Кстати, он сейчас там?
– Нет, мэм. Я же только что вам сказал. Его нет.
Редактор оставил на столе начальника записку: «Звонила ваша невестка».
Позже мистер Коу посоветовал ему:
– В следующий раз просто вешайте трубку. Она алкоголичка. И у нее слишком живое воображение.
Десятки звонков от разгневанной женщины приняли Джей и Сью Уильямс, но однажды вечером Сью сказала мужу, что разговаривает с Дженни в последний раз.
– Она орет на телефонистку. Орет на Фреда. И говорит жуткие вещи о миссис Коу. Я не могу это слушать.
С тех пор на звонки отвечал Джей. Он всегда знал Дженни как трагическую фигуру, склонную к саможалости, но теперь она звучала так, будто уже не очень различала, где заканчивается реальность и начинается кошмар.
– Он был жесток со мной, – бормотала она однажды ночью. – Ты это знал? Он… он меня бил.
– Дженни, я в это не верю, – сказал Джей. – Фред никогда не был жестоким.
– Я могу засадить этого ублюдка лет на сто.
– Ты? Засадить Фреда?
– Еще как могу.
Она замолчала, словно решая, не сказала ли уже слишком много.
– Знаешь, мы после сотни обедов подряд смывались не заплатив? А потом он выставлял меня попрошайничать. Вот таким он был мужем.
Несколько дней спустя Джей спросил Фреда, правда ли это.
– Нет, – настаивал тот. – Я никогда в жизни не уходил из ресторана, не заплатив, и никогда не причинял вреда ни одной женщине. Я люблю женщин! Дженни – жестокая. Она наставляла на меня ножи, клюшки для гольфа. Она швырялась вещами. Она… иррациональна.
– А попрошайничество?
Коу улыбнулся.
– О да. Попрошайничать я ее заставлял. И, надо сказать, у нее это отлично получалось.
Джей задумался, почему Фред так встревожен обвинением в побоях и почти безразличен к признанию в том, что выставлял жену попрошайничать. Для Джея и то и другое было формой насилия. Это был еще один пример его бесчувственности.
Под Рождество Уильямс взял трубку в четыре утра и услышал, как Дженнифер спрашивает, где Фред. Когда он ответил, что не знает, она пришла в ярость и сказала, что его и Сью в гробу видала. На следующий день Джей сказал Коу:
– Послушай, Дженни совсем слетела с катушек. Если она еще раз сюда позвонит, у кого-то будут большие неприятности.
Фред пообещал вмешаться. В тот же вечер позвонила уже расчувствовавшаяся Дженни и со слезами в голосе уверяла, что никогда не хотела никого обидеть, что любит Джея, Сью, их детей, любит всех детей и животных. Джей поблагодарил ее и попросил больше не звонить. Она заплакала и дала слово.
Дом престарелых был украшен к Рождеству, а над кроватью Сони висела Мадонна.
– Никто не понимает, – сказала Дженнифер. – Соня, я больше года мотаюсь с места на место, и никто не понимает.
– А ты сама понимаешь? – мягко спросила Соня.
Дженни вытерла глаза.
– Соня, у меня не было выбора. Я боялась. Он превратил меня… черт знает во что. Мне не место в барах, но там хотя бы тепло, там можно заговорить с людьми, и там никто не подойдет просто так и не изобьет тебя.
Она подошла к окну.
– Я просто живу одним днем. Иногда устраиваюсь официанткой, иногда няней, а потом снова уезжаю. Портленд, Лас-Вегас, Бойсе, Бруклин, Статен-Айленд, Нью-Лондон, Коннектикут. В Бруклине я познакомилась с милыми ирландцами. И с очень немилыми людьми тоже. Иногда я сама не понимаю, как вообще выжила. Откуда у меня взялась смелость вот так куда-то ехать одной?
– Всегда трудно знакомиться с людьми, – сказала Соня.