Страница 215 из 1222
Конечно, печально видеть, как судья поступает нечестно… Я хочу верить, что вы не глупы и честны. Я надеялся, что таковым вы считаете и меня».
Судья Мерфи вспомнил, что Коу, вопреки настойчивым рекомендациям, сам настоял на том, чтобы представлять себя в суде.
В таких обстоятельствах большинство судей, наоборот, стараются быть особенно аккуратными и терпеливыми. Именно так и было. И все же вина Коу казалась ему неоспоримой.
Длинное письмо заканчивалось требованием срочного ответа. Ниже Коу отмечал, что рассылает копии в «Споксмен-ревью», «Спокан Кроникл», «Розауэр», прокуратуру и управление исполнения наказаний.
Затем следовали приложения.
В одном из них, под названием «Коу против „Розауэра“ – история», он объяснял, что всегда восхищался сетью «Розауэр» как единственным крупным продуктовым бизнесом, принадлежащим Спокану, и потому считал себя вправе давать руководству советы по улучшению. Дальше шел привычный для него скачок от потребительских замечаний к личной вражде, заговору сотрудников, угрозам и даже подозрению, что однажды его намеренно отравили в ресторанной зоне магазина.
В приложении под названием «Моя версия произошедшего – правда» судья нашел ответ и на главный вопрос: почему человек, заявляющий о своей моральной и философской чистоте, просто не заплатил за стейк и «Перье».
Оказалось, всему виной была практика «Лазерлайф» – особая система психокибернетики и ментальной дисциплины, благодаря которой, по словам Коу, его сознание могло «почти идеально концентрироваться» на любой задаче. В тот день, уверял он, разум его был «лазерным лучом» сосредоточен на плотном графике, а потому продукты, которые он нес в руке, просто выпали из поля внимания.
Судья читал дальше.
Коу утверждал, что после задержания легко мог бы дать отпор, если бы захотел.
«Как бывшего боксера с определенными достижениями, угроза физического насилия меня, разумеется, не напугала».
В «Заключительном слове» он задавался вопросом:
«Возможно ли, что человек, одетый в дорогой костюм-тройку… человек, известный как хороший и частый клиент „Розауэра“… человек со 110 долларами в кармане… человек, чья девушка ждала его на улице в машине… вдруг станет вором? Едва ли!»
Что касается слушаний, там тон становился уже почти театральным.
«Даже секретарь суда, казалось, была ошеломлена ужасным приговором. А моя подруга – очень стильная молодая леди с репутацией безупречной честности – совершенно раздавлена тем, что судья назвал ее лгуньей. Это было грубейшее оскорбление! Такое неподобающее поведение судьи требует извинений перед этой достойной гражданкой».
Судья Мерфи попытался вспомнить собственную реакцию на показания Вирджинии Перхэм. Он был уверен, что не называл ее или кого-либо еще «лгуньей» или «лжецом».
В последнем приложении, «Несправедливость в этом деле», Коу объяснял, что человеку его масштаба вряд ли вообще стоит тратить время на апелляцию.
«Я владелец или совладелец четырех компаний… Я человек чрезвычайно занятой. Я работаю от 70 до 100 часов в неделю.
Учитывая, сколько денег я могу заработать, семьдесят два часа общественных работ представляют собой большую потерю денег – денег, которые я в противном случае мог заработать».
Далее он предлагал объявить слушание незаконным или предоставить ему год вместо обычных десяти дней на подачу апелляции. Если приговор будет отменен, он, писал Коу, будет «готов» отказаться от дальнейшего преследования при условии, что сможет официально заявить, что не принимает и не признает обвинительный приговор. В противном случае ему придется «искать оправдания с помощью какой-либо доступной судебной процедуры, а затем подать иск на разумную сумму денег».
Судья Мерфи отложил толстый пакет и покачал головой. Казалось, у Коу и правда есть способности – но зачем растрачивать их на такое раздутое упражнение в самомнении? Письмо лишь подтвердило то, что он подозревал с самого начала: молодой человек в костюме-тройке пришел в суд не для того, чтобы доказать свою невиновность, а чтобы использовать зал суда как сцену.
Коу не стал обжаловать решение и не просил об исключении каких-либо формулировок из приговора. В итоге судья Мерфи показал письмо нескольким друзьям, включая одного или двух журналистов. Те сочли его саморазоблачительным.