Страница 214 из 1222
51
Для психопата характерно возмущение наказанием и негодующий протест против любых попыток ограничить его действия. Он куда менее склонен, чем обычный человек, принимать такие ограничения.
Джини не могла заставить Кевина прекратить мусолить дело о краже в магазине. Он говорил о нем в душе по утрам и в постели по вечерам, пережевывая все до тех пор, пока она почти не пожалела, что не оглохла, как ее несчастная мать.
– Кевин, – сказала она через несколько дней после слушания, – какой во всем этом смысл? Возможно, виновными признают всех, кого обвиняют в магазинной краже. Почему мы не можем просто жить дальше?
– Меня подставили! – талдычил он. – И кто? Робин Розауэр, два его лакея, полицейский и судья, ради Бога! Джин, ты понимаешь, что это значит? Ты понимаешь, что это говорит о правосудии в Спокане, если они могут посадить кого-то вроде меня? Просто потому, что я разозлил нескольких человек своей конструктивной критикой?
– Да, – сказала она. – Понимаю.
Потоком слов – почти всегда на повышенных тонах – он снова убедил ее в своей невиновности. Ей казалось: виновный не стал бы так бесноваться из-за приговора. Но при этом он уже рисковал потерять работу. В «Мэйн Риелторс» он и раньше появлялся нерегулярно, а теперь почти перестал приходить вовсе. Владелец агентства, Билл Мэйн, однажды спросил Джини:
– Ради Бога, что не так с Кевином? Он работает у нас почти год, и все, что сделал, – это продал дом своим родителям. Он даже больше не появляется. Лично мне этот парень нравится, но, Джини, скажи, зачем я должен его держать?
Она пробормотала что-то о том, что у него есть сторонний бизнес, но он вот-вот собирается сосредоточиться на недвижимости.
– Да, – сказал Мэйн. – Я слышу это уже год.
Она пересказала это Кевину, но он уже жил не работой, а своей обидой. Он перевез электрическую пишущую машинку в «Пять Пиний» и занялся составлением открытого письма судье Мерфи – «которое всколыхнет этот город». Он зачитал ей случайный отрывок, и она поняла, что это все та же старая песня. Она не знала никого, кто бы тратил столько энергии на махание кулаками после драки. Что, по его представлению, сделает судья Мерфи, получив письмо? Подаст в отставку? Принесет публичные извинения? Вся эта идея была наивной.
Когда он наконец показал ей свое готовое произведение на фирменной бумаге «Спокан Метро Гроув», у нее глаза полезли на лоб. Это была не жалоба – это была книга. Пятнадцать страниц, около десяти тысяч слов. Она прочитала начало:
«Уважаемый судья Мерфи, я искренне надеюсь, что вы найдете время прочитать это письмо целиком, и быстро, в письме, ответите мне на вопросы, которые я задал».
Она перелистнула страницу и увидела:
«Я НЕ КРАЛ В МАГАЗИНАХ!
У меня не было намерения совершить преступление. Я не вор. Я никогда в жизни ничего не крал. Кроме того, я морально и философски против преступлений любого рода. Я годами придерживался строгой философии, которая эпистемологически противостоит любому преступлению или злонамеренному поведению в отношении отдельных лиц или организаций…»
Дальше она читать не смогла. Те же старые аргументы, только теперь размноженные в промышленных объемах.
– Кевин, это пустая трата времени…
– Тебе уже безразлично? – перебил он.
– Кевин, мне небезразличен ты, – тихо сказала она. – Но этим я уже сыта по горло.
Он выбежал из дома. Она даже обрадовалась. Если бы с самого начала он просто утверждал, что инцидент в магазине был недоразумением, она бы никогда в нем не усомнилась. Но его широковещательная, почти маниакальная настойчивость делала единственный вывод все более вероятным: он пытался не доказать невиновность, а заглушить вину. Она взглянула на календарь. Было 31 октября. На этот шедевр он потратил одиннадцать дней.
Виновен. И тем мучительнее было не понимать, почему именно это он не может отпустить.
Судья Мерфи прочитал первую страницу письма и испытал легкое беспокойство. Уже с первых строк было ясно, что перед ним не просто жалоба, а чрезвычайная трата времени, энергии и самолюбия – как раз такая, на какую, в теории, мог решиться невиновный человек, кипящий праведным гневом.
Однако по мере чтения молодой судья испытал облегчение. Письмо довольно быстро сползало к той же риторике, которую Коу уже продемонстрировал в зале суда, – к многословной квинтэссенции нерелевантности.
Он снова жаловался, что ему не позволили выступить со вступительным заявлением и что его «сразу вышвырнули из моего плана на игру». Он признавал, что допустил ошибку, проявив презрение к помощнику менеджера Джеффри Холлу. Потом следовало такое наблюдение:
«Когда я начинал… мой голос был всегдашним глубоким, чистым и звучным голосом диктора. Но затем мой голос стал напряженным от гнева. И он сильно ломался».
Судья невольно задался вопросом, какое отношение фактура голоса имеет к виновности или невиновности, и продолжил читать.
«Хотя я слышал много отвратительных историй о несправедливости в зале суда, я был таким неопытным новичком в уголовных юридических вопросах, что верил, что правда – это простая и адекватная защита, а американский закон соблюдается.
Вместо этого, к моему большому удивлению и печали, я обнаружил, что – как минимум в делах по обвинению в магазинной краже – все наоборот. Обвиняемый считается виновным, пока он каким-то образом не сможет „доказать“ свою невиновность.
Это неправильно. И это, мягко выражаясь, уродливо. Это отвратительный призрак».
Судья задумался. Показания были в подавляющем большинстве против Коу – включая те, что тот дал собственными устами. Приговор он получил самый мягкий: семьдесят два часа общественных работ. Какая именно «несправедливость» тут имелась в виду, оставалось загадкой.
Дальше тон письма стал мрачнее, а обвинения – личнее.
«Мой партнер и я очень серьезно думаем о том, чтобы нанять частное детективное агентство и тщательно изучить вопрос о том, не берут ли судьи окружного суда Спокана взятки у разгневанных торговцев, стремящихся пресечь магазинные кражи. Результаты любого такого расследования, между прочим, будут опубликованы в средствах массовой информации и, следовательно, доведены до сведения общественности.