Страница 75 из 127
Глава 18
Прежде чем вернуться к разрешению забот бытовых и финансовых, скопившихся за последнее время и наваленных только-только, мне предстояло пережить ещё одну беседу. И, пожалуй, разговаривать с женихами, да хоть бы на тему, не демон ли я, было куда проще, легче и понятнее, чем обсуждать с матушкой то, о чём настоящая Ясения ни словом не обмолвилась.
Она заглянула в мою спальню, когда женихи и Каталина отбыли, а я привела себя в порядок и переоделась. Вошла тихо, молча и держалась так же, в стороне, словно служанка в ожидании хозяйских приказов, не поднимая головы и отводя взгляд, полный давней, застарелой вины и горьких сожалений.
— Моя сила изменилась и мне придётся учиться заново, но ты, наверное, уже об этом слышала, — я заговорила первая, подозревая, что молчать Инид может долго.
Она кивнула. Посмотрела в окно, будто надеялась, что сейчас в него залетят правильные, нужные слова. Вздохнула тяжело и шагнула-таки ко мне.
— Я не знаю, помнишь ли ты… когда я только-только повстречала Рейнхарта, я была совершенно им очарована. Он был видным, импозантным мужчиной… тогда болезнь ещё не сломила его, что ветер древо.
Да, что-то такое мелькало среди обрывков чужих воспоминаний.
— Он был немолод и вдов, но и я уже миновала лето своей жизни и вдовела не первый год. Да и времена для нас… рода Аллиа… настали не лучшие, когда наши с Рейнхартом пути переплелись.
— Мам, я верю, что ты была влюблена в беррена Ваттермаейра тогда, — перебила я. — Но я знаю и то, что, помимо влюблённости, ты видела в нём спасение от проблем.
— Видела, доченька, видела, — Инид удручённо покачала головой. — Нынче оглядываюсь назад и не понимаю порою, чего было больше на самом деле — любви или… надежды на спасение. Он был… сложным человеком. Строгим, суровым, не терпел чужих ошибок и неповиновения.
— Он называл Я… меня вайленской девкой.
— Ему Вайленсия не по нраву была, пусть бы случилось ему ступить на её земли. Но он принял тебя…
— Потому что Я… я была тихой, покорной и не требовала многого. Впрочем, сие не означало, что он принял меня как родную дочь. Скорее как докучливый придаток к жене, который он с радостью оставил бы в Вайленсии и никогда о нём не вспоминал.
— Он говорил, что у него есть сын старше тебя годами и что, быть может, вы сумеете стать друг другу братом и сестрой.
— Он сам в это не верил. И никто не верил. Мы оба были слишком взрослые, чтобы проникнуться друг к другу родственной любовью.
— Я не знала… ах, если бы я только знала! — Инид подняла на меня глаза. — Я и помыслить не могла, чтобы Гедеон… Он и похож, и не похож на своего отца, но чтобы позволить себе подобное! Пасть столь низко, чтобы…
— Чтобы зажимать сводную сестру по углам, лапать её и заставлять её трогать его? — я посмотрела матушке в лицо, пытаясь понять, о чём она догадывалась, а что благополучно прошло мимо — с учётом-то маминой любви к своевременному закрытию глаз.
Есть такой тип людей — они в упор ничего не замечают, пока это не начинает касаться их напрямую, они не видят ничего, что способно разрушить придуманный ими идеальный мирок, даже если проблемы растут снежным комом под самым носом. И только когда грянет гром, они, может быть, перекрестятся.
— Я не знала, Ясения! — лицо Инид искривилось, губы задрожали, в глазах заблестели слёзы. — Ведать не ведала, что происходит! Гедеон заговаривал порою о своём желании взять тебя в жёны, но Рейнхарт всегда ему отказывал. Да и разве ж можно было вообразить… ты сестра ему была, пусть бы не по крови.
— Мама, я ему не сестра, а он мне не брат, не сват и вообще никто из тех, с кем можно иметь хоть какую-то связь, — напомнила я твёрже. — Гедеон насильник и убийца. Он убил… добил твоего мужа.
— И ты… ты знала? — голос Инид упал до шёпота.
— Знала. А ты?
Она поджала губы, словно в попытке удержать рвущиеся наружу слова, и я поняла.
— Знала, выходит?
— Нет… да… ох, не совсем, — Инид отвернулась, сморгнула слёзы. — Я… подозревала. И спустя несколько дней после придания тела огню имела неосторожность поделиться подозрениями с Гедеоном. Я не обвиняла, помилуй, божиня, не указывала на него. Лишь обронила, что неожиданно больно, что мой дорогой Рейнхарт ушёл в объятия огненного бога, хотя лекари говорили, что пройдёт ещё не один месяц, прежде чем он оставит нас. И Гедеон… разгневался вдруг и сказал, что тоже подозревает неладное… вторую жену своего любимого батюшки, проклятую вайленскую многомужницу, что наверняка выбрала его, чужеземца, только чтобы под венец с ним пойти да обманом состояние его своим сделать. Я вовсе не ожидала от него таких слов… Я говорила, моей вины в том нет, я любила Рейнхарта… пусть не так, как первого моего супруга, твоего батюшку, да прибудет он в вечном покое в объятиях Тёмной матери… но кто в осеннюю пору любит так же, как в весеннюю? И знала я, что не так Рейнхарт состоятелен, чтобы нечестным путём деньги его себе присваивать. И в Эргерштерне ничего подобного мне, вайленке, не устроить. Однако Гедеон был неумолим. И когда я сказала, что немедля вместе с тобою покину Эргерштерн и впредь его не побеспокою, заявил, что просто вернуться на родные земли я не могу.
— Гедеон шантажировал тебя? — не то чтобы такой вариант сильно удивлял. От Гедеона всего можно ожидать.
— Он пожелал поехать вместе с нами. И сказал, что тебя и на родных землях замуж выдать можно, коли уж так сложилось, что ни у кого из нас ничего не осталось…
Только у Аллиа оставалось-таки поболе, чем у рода Ваттермаейр.
— Это его идея была отправить тебя вперёд, а Я… меня оставить в Эргерштерне, пока ты всё не устроишь?
Помедлив, Инид кивнула.
Ну да, вдруг бы не сложилось, или ещё какая оказия приключилась бы, а ехать в никуда навстречу неизвестности Гедеону хотелось не шибко. И Инид вместе с дочерью вполне могла вернуться на родину и оставить пасынка с носом. Вряд ли он помчался бы за ними с нелепыми своими претензиями. Кто бы вообще пустил его, такого замечательного, в Вайленсию? Да и последние крохи финансов помахали бы ручкой к тому моменту. А так он получил в своё распоряжение почти что ценного заложника и рычаг управления мачехой. Чтобы вернуть дочь, Инид волей-неволей пришлось расстараться… даже обратиться с выгодным предложением к Сандре Лилиаш. А я-то удивлялась, как матушка, не любящая ничего решать и ещё меньше делать что-либо самостоятельно, набралась храбрости постучаться в дверь Сандры.