Суженая на замену

Пусть я вижу всё глазами Ясении, чувствую всё, что чувствовала она, слышу хаотичную дробь её мыслей, но там, в особняке отца Гедеона, меня нет. Это всего лишь воспоминания… чужие воспоминания, рвущиеся с треском, что дрянное полотно.

Он лапает меня… Ясению и внутри всё сжимается от страха, гадливости и острого понимания, что будет дальше. Тянет мою руку… руку Ясении к шнуровке на своих штанах и отчётливо ощутимому бугру под тканью. Её трясёт от омерзения, она отворачивается, не желая смотреть даже в сумраке плохо освещённого коридора. И я тоже не испытываю ни грамма удовольствия, мне хочется лишь сжать пальцы посильнее, со всей дури, а ещё лучше взять что подходящее и отрезать к чертям собачьим эту кочерыжку.

Я не могу, я не способна ни на что повлиять. Я только наблюдатель, видящий то, что, казалось, навсегда исчезло в чёрных водах реки прошлого.

Гедеон не переходит последнюю черту. Женская невинность высоко ценится в Эргерштерне и к лицу девице благородного рождения. И батюшка его, человек, которого опасалась не только Ясения, но и его сын, настаивает, чтобы как можно удачнее выдать падчерицу замуж. Дать за вайленской девкой нечего, так пусть хоть даром магическим поработает, покажет, чего стоит. И она должна быть чиста, иначе хлопот потом не оберёшься.

Гедеон молит отца отдать Ясению ему, но батюшка непреклонен. От удачного замужества можно что-то да выгадать на пользу хиреющему роду Ваттермаейр, а что получишь, если вайленская девка останется в семье? Ещё докажи прежде, что они по крови друг другу никто.

Магия — спасение Ясении. Она укрывается в своих покоях, в комнате, где занимается, среди книг, кристаллов и флаконов со снадобьями. Она ищет в книгах надежду, возможность спрятаться так далеко, что никто никогда её не найдёт…

Пыхтение Гедеона над ухом исчезает вдруг, темнота пустынного коридора сменяется видом высокого резного потолка с крюком для люстры, некогда там висевшей. Слышу выкрики и причитания и с трудом различаю их, разделяю на отдельные голоса.

— … кто-нибудь, сходите наконец за кейрой Каталиной Гриа.

Голос мужской, но почему-то не получалось его опознать. Точно не Гедеон — вот и всё, что я могла сказать.

— Разве ж она целительница, не травница? — неуверенно пискнула женщина… кажется, Клементина.

— Я сказал, сходите за кейрой Гриа, да поживее, — в голосе мужчины прибавилось что настойчивости, что раздражения.

— Я сбегаю, кейр, — откликнулась Сарика.

Как же тяжело жить без мобильников! Или хотя бы обычных стационарных телефонов. А я и будки телефонные в детстве своём застала… Была у нас на другом конце района такая, откуда я домой звонила… правда, не помню, по какой нужде… там подруга моя школьная жила, к которой я в гости ходила…

Наверное, я произнесла это вслух, потому что откуда-то издалека донёсся испуганный голос Инид:

— О, божиня, что она говорит⁈ Она… бредит?

Я не брежу, я детство вспоминаю… сколько мне тогда было? Лет семь или восемь…

— Защити и сбереги, защити и сбереги…

— Надо позвать целительницу…

— Ясения? — кто-то склонился ко мне, загораживая потолок, и я сообразила запоздало, что лежу на полу.

Когда я упала? Почему не почувствовала ничего?

— Ясения…

Я не Ясения, я Альбина.

Аля-Алечка-Альбина…

Кажется, меня подняли так аккуратно, как только смогли.

И понесли.

Магия — спасение, надежда и единственный лучик радости в нынешнем беспросветном существовании Ясении. Она сожалеет, что мать увезла её из Вайленсии, где она была свободна и счастлива, где никто не запирал её в четырёх стенах и не посмел бы и пальцем коснуться её без её дозволения. Но когда матушка заговаривает о возвращении на родные земли, а после и о вступлении в брачный союз, к горлу Ясении подкатывает тошнота. Она не желает, чтобы мужчина, любой мужчина её касался. Она вовсе никого не желает, только чтобы её оставили в покое, наедине с книгами, и больше не трогали. Ясения и язык Эргерштерна выучила так быстро лишь затем, чтобы иметь возможность самостоятельно читать здешние книги. Ей не нужен муж. А двое мужей и подавно. Её мутит от одной только мысли, что они будут трогать её так же, как трогает Гедеон, что станут заставлять её трогать их в ответ. Её не утешает последнее письмо от матери, после которого она и Гедеон покидают что стылое родовое гнездо Ваттермаейров, что Эргерштерн. В письме матушка сообщает, что союз с родом Лилиаш дело решённое и что её суженые молоды и хороши собой, но Ясения слишком долго билась в сетях Гедеона, чтобы с лёгкостью принять другого мужчину, каким бы молодым и привлекательным он ни был.

Меня положили на мягкое.

На кровать? Наверное. Ощущение тела здесь и сейчас наслаивалось на те, давние, ощущения. В голове путаница, обрывки реальности смешивались с воспоминаниями Ясении и моими собственными, перемежались её мыслями. Откуда только взялись? И вообще, какая это, оказывается, пренеприятная штука — чужая память…

Крадусь по коридору и замираю подле приоткрытой двери спальни беррена Ваттермаейра. Он не здоров и в последний месяц совсем занемог. Лекарь лишь руками разводил, дескать, тут уж ничего не поделаешь. Оттого не удивился никто, когда нашли беррена поутру бездыханным в постели.

Из щели между створками сочится свет, доносятся крики и кашель, прерывающий зычный голос беррена Ваттермаейра. Опять он спорит с сыном, кричит, возражает, стоит на своём. Нет у рода почти ничего, всё истаяло давным-давно, а что осталось, то лишь призрак былого славного прошлого. Взойдёт солнце и исчезнет дух под беспощадными его лучами, точно не бывало. А сын желает чересчур многого, хотя ему давно уж следовало бы уразуметь, что желаниям этим сбыться не суждено. Вайленская девка пусть под венец идёт, авось удастся подкинуть дровишек в этот затухающий костёр, что до Гедеона… то и ему не повредило бы подыскать наконец выгодную партию. Если, разумеется, сыщется на землях Эргерштерна женщина — или отец дочери на выданье, — что прельстится товаром столь сомнительного качества.

Сглатываю судорожно. Беррен Ваттермаейр единственный удерживал Гедеона от последнего шага в отношении меня… Ясении. Не станет его и что будет со мной… с ней?

Спор никак не заканчивается. Пожилой мужчина лежит на постели, обложенный подушками, посреди комнаты с жарко растопленным очагом, и сыплет оскорблениями, хрипит и давится кашлем. Гедеон умолкает вдруг, смотрит на отца минуту-другую, пока тот заходится в приступе.

А затем делает шаг к постели и берёт подушку.