Суженая на замену

Глава 27

Дикий зверь?

Пожалуй, это было точное сравнение, подходящее настолько, насколько вообще может подходить сравнение материи столь непостоянной, эфемерной, как волшебная сила, с вполне себе реальным живым существом.

Нынче зверь этот вырвался на волю. Больше не было силы в спячке, о наличии которой напоминает лишь умение заряжать огнёвки. Было пламя, белое, слепящее, похожее и непохожее на настоящий огонь. Оно плясало вокруг меня, оно пульсировало во мне, оно желало разорвать на куски любого, кто причинит мне вред. Я понимала это так же ясно, как то, что не способна его контролировать. Оно часть меня, и оно тот самый зверь, усмирить которого я не могла.

Где-то за пределами огненного кольца звучал крик. Дикий, полный боли крик человека. Я приподнялась, перевернулась на бок, и огненная стена расступилась, являя Гедеона. Объятый белым пламенем, он катался по земле в попытке сбить его…

Бесполезно.

Это не живой огонёк костра, почти невидимый на фоне яркого сияния, озарившего и поляну, и деревья вокруг, и даже, кажется, небо вверху. Это материализованная сила, хрен знает сколько силы, воплощённой в виде огня. И она поглощала всё, до чего могла дотянуться: заношенную одежду слой за слоем, волосы, кожу. Разъедала плоть, и крик сменился воем, Гедеон замер, раскинув руки, похожий на плохо нарисованный на компьютере киношный спецэффект и оттого какой-то нереальный, неестественный. Может, потому и я, глядя на него, ничего не чувствовала.

Меня не заботило, что здесь и сейчас, на моих глазах, умирает человек. Умирает медленно, мучительно, потому как огонь не спешил оборвать его жизнь, он кусает, вгрызается, рвёт, но так, чтобы человек не скончался прежде срока от болевого шока, остановки сердца и что там ещё бывает в таких случаях. Я не представляю, не могу представить, как подобное было бы возможно в моём мире, но в этом всё происходит прямо передо мной, и откуда-то я знаю точно, что Гедеон ещё жив, пусть и выглядит, будто неторопливо догорающее полено.

Окружающий меня огонь коснулся моих запястий и щиколоток, и чёртовы верёвки истлели в мгновение ока, рассыпались клочками пепла. На коже и штанинах остались следы от пут, но нет ни единого намёка, что до них только что дотронулось открытое пламя.

Я кое-как подтянула штаны и встала. Ноги держали плохо, меня шатало и качало, и внутри зародилась мелкая, противная дрожь, что грозила в скором времени выплеснуться вовне.

Хреново.

Всё же я шагнула к Гедеону. Вой стих, и теперь он лежал неподвижно, лишь дёргался иногда. Сквозь извивающиеся полупрозрачные язычки видно, как огонь разъел его тело до вида столь жуткого, что удивительно, как он до сих пор жив и в сознании. Голова повреждена куда меньше, пламя сожрало волосы и покрыло кожу ожогами, однако более с жизнью совместимыми. Если, разумеется, подобное определение в этой ситуации вовсе уместно.

Я смотрела на него и видела, как он смотрит на меня. Видела, как кривятся окровавленные губы, то ли в попытке изобразить усмешку, то ли сказать что-то.

И я по-прежнему ничего не чувствовала. Даже не знала, хочу ли, чтобы он сдох наконец, или чтобы помучился ещё немного, или что не готова убивать другого человека, даже такую мразь, как он.

Убийство — это ведь плохо, да? Не надо искать себе оправдания, уверяя, что он заслужил.

Он заслужил.

Но разве это мне решать? Есть же в этом мире правосудие?

Есть. И ничего-то оно выродку этому не сделает. В Вайленсии его можно только добить, прикопать по-тихому и сделать вид, что так и было, а в Эргерштерне некому отправлять его под суд, представлять доказательства совершённого им преступления, требовать справедливости. Потому-то он и вернулся с такой лёгкостью в Вайленсию, что в родной стране делать ему нечего. Нет никого, кто бы его ждал, нет ничего, к чему бы он мог вернуться. Он никому неинтересен, никому не нужен и все, кто ещё помнит о беррене Гедеоне Ваттермаейре, с радостью забудут о нём через пару-тройку лет.

Был такой род.

Да и закончился весь, а почему, никого не заботит.

Не было у Гедеона никого, кроме Ясении. Да и она не выдержала, сбежала без оглядки от его больной привязанности, манипуляций, насилия и желания спасти её от выдуманных им самим опасностей.

Огонь подле меня взметнулся, насторожился, раньше хозяйки почуяв приближение чужаков. И сразу отступил, сжался, напоминая, что это не чужаки.

Я обернулась.

Лодка плавно опустилась на полянку, освещённую ярко, как днём. Дастин выскочил первым, бросился было ко мне и замер, разглядев и столб огня рядом со мной, и вяло корчащееся тело позади.

— Ясения…

Бастиан последовал за братом, но подошёл ближе, чем он. Правда, двигаться старался неторопливо, осторожно. Присмотрелся ко мне, огню и телу, выдал парочку нецензурных словечек, и нахмурился, заметив распущенную завязку на моих штанах.

— Ясения.

Я отвернулась.

— А если я скажу, что я не Ясения?

Братья переглянулись. Я этого не видела, но почему-то знала точно.

— А кто тогда? — спросил Дастин.

— Попаданка из другого мира. Чужая душа или дух, занявший тело Ясении. Я так и не разобралась, как всё это произошло. Ясения страстно желала сбежать… подальше от этого, — я протянула руку к огню и ощутила тепло, нежно коснувшееся пальцев и раскрытой ладони. — Она нашла в старых гримуарах рецепт какого-то зелья… и ещё использовала силу, собственную и заёмную, одолженную втихомолку из резервуаров воздушного судна, на котором они с этим… уродственничком летели от границы в Лорану. Она не могла долго носить её в себе… люди всё-таки не артефакты… и потому совершила обмен, едва сойдя с трапа корабля. И вот теперь она где-то там… если верить моему странному сну, то, возможно, она заняла моё настоящее тело, оставшееся в моём мире… тело сорокалетней тётки с нестабильным доходом, пожилыми родителями и отсутствием интереса к личной жизни… а я здесь. Красивая, молодая, с двумя мужьями, нестабильным даром и памятью о том, что пережила Ясения по милости своего уродственника, — я пнула Гедеона, и он хрипло застонал.

Надо же… всё ещё жив.

Может, и впрямь добить?

Буду ли я сожалеть?

Не знаю. Время покажет.

Пламя, лениво жующее тело, взвилось выше, обрело яркость, плотность и ощутимый жар, и стон стал громче.

— Не надо, Я… — Бастиан поравнялся со мной и бесстрашно коснулся моей руки. — Алья… это твоё имя?

— Альбина, — поправила я. — Можно Аля.