Страница 31 из 63
Здоровые, налитые, крепкие девки, вымотанные тремя партиями, красные, мокрые, счастливые от победы, окружили своего благодетеля. Половина раздета полностью, еще четверть без топов. Во мне проснулся издатель. Вот бы эту фотографию на разворот Ловеласа! Это стало бы бомбой.
Покрасневшие адъютанты тем временем стелили салфетки прямо на скамейку. Из корзин появилось «Советское шампанское», бокалы, балык, лимоны, коробка шоколада «Красный Октябрь», и даже виноград. Откуда⁈
— И это ещё не всё! — объявил Берия.
Второй адъютант раскрыл плоский чемоданчик. Внутри рядами лежали красные коробочки с кисточкой на крышке — я эти упаковки уже видел в витрине на Горького и знал цену.
— Красная Москва, — сказал Берия. — Каждой. Держи. И ты держи. И ты.
Он раздавал их сам. Каждой в руки, и каждую при этом брал за плечи и целовал — в одну щёку, в другую в губы. Никто не отказался или особо засмущался! Девушки принимали, благодарили, краснели, смеялись. Одна, совсем молодая, с косой, уронила коробочку, и он поднял её сам, отряхнул и вручил ещё раз, с приговором про то, что руки должны держать не только мяч.
Хлопнула пробка, шампанское потекло в бокалы.
— За «Динамо»! — произнес тост Берия.
— За «Динамо»! — отозвались волейболистки
— За вас, красавицы. Вы страну прославили в Хельсинки, вы её в Москве прославили, а нам, старикам, только глядеть на вас и радоваться. Пейте!
Тренер стоял у стены и держал свой бокал двумя руками. Он не пил. Он смотрел в пол, и лицо у него было ровно такое, какое бывает у человека, который обязан улыбаться и знает, что дальше будет хуже.
Я стоял рядом с ним и понимал, что выгляжу так же.
— А теперь главное! — Берия хлопнул в ладоши. — Сегодня празднуем у меня. Стол накрыт, повар предупреждён, шашлык будет — такой шашлык, каких вы не ели. Автобус у входа стоит, ждёт. Переодевайтесь и поехали!
Наступила заминка.
Короткая, на секунду, но я её поймал — все они на эту секунду посмотрели не на него, а друг на друга, как бы спрашивая — да, нет… Видимо, уже знали, чем кончается подобная вечеринка.
— Лаврентий Павлович, — сказал тренер от стены, и голос у него был как у человека, читающего заявление. — У нас завтра тренировка в десять.
— Отменяется, — сказал Берия, не поворачиваясь. — Девушкам надо отдохнуть.
И вот тут капитанша, тряхнув грудями, покачала головой:
— Спасибо, Лаврентий Павлович. Я не поеду. У меня завтра сборы по лёгкой атлетике, в семь на вокзале.
Она сказала это не вызывающе. Просто сообщила факт, глядя ему в лицо, и продолжила запихивать кеды в сумку.
Секунды две ничего не происходило, министр переваривал информацию.
— Ай, жаль, — сказал Берия. — Ну, сборы — святое. Спортивный режим. Кто ещё на сборы или не может?
Еще несколько девушек отказались. Зато четверо согласились!
— Ну вот и хорошо, — сказал Лаврентий Павлович. — Две минуты вам, ждем.
Мы вышли в коридор. Он был в прекрасном настроении, взял меня под локоть, что-то говорил про то, что армейцы в этом году безнадёжны, и про то, что вторая партия была тяжёлая, и я кивал и не слышал ни слова.
Я думал только об одном. Как просить у этого человека, чтобы он взял под своё покровительство милую двадцатилетнюю студентку журфака с косой и в ситцевом платьице⁇ Это плохо кончится.
К автобусу — обычному служебному, с занавесочками — их вышло все-таки пятеро. Согласилась поехать еще одна девушка, русоволосая, с зелеными глазами, ямочками на щеках. Она весело улыбнулась мне, подмигнула.
Переодетые, с влажными волосами, в туфлях вместо кед, они смеялись и подталкивали друг друга в спину, поднимаясь по ступенькам, и последняя, та русоволосая, обернулась и помахала кому-то в дверях манежа. Я тоже обернулся, ну да, тренер. Лицо похоронное, смотрит вслед так, что на поминки пора.
Берия сел в машину, откинулся на спинку и вытянул ноги.
— Хороший день, — сказал он.
Автобус тронулся следом за нами, и я смотрел в заднее стекло на его тупую морду с занавесочками и думал: и что же теперь будет?
* * *
Кортеж шел по Ленинградскому обратно к центру. Автобус тащился следом, отставая на светофорах, и один раз я увидел в заднее стекло, как в его окне мелькнуло лицо и рука — кто-то из девушек махал нам рукой.
Берия был доволен собой до неприличия. Сидел, вытянув ноги, снял пенсне и жмурился на закат.
Ладно. Другого шанса не будет.
— Лаврентий Павлович. Можно кое-что сказать вам. И вам это не понравится.
Берия поднял кнопкой перегородку между водителем и салоном, кивнул:
— Говори.
— Стоит ли злить армейцев?
— Это ты про сегодня?
— Про сегодня. Три ноль — это спорт, ничего не поделаешь. А вот подначки при мне, при иностранце — это уже не спорт. Жуков злопамятный, ушел явно недовольный.
— Он маршал, а не барышня.
— Он маршал, у которого в сорок седьмом ваши люди перерыли квартиру и дачу. — Я смотрел прямо перед собой, краем глаза фиксируя реакцию Берии. Ему явно не нравился разговор. — Такое не забывается никогда. А сегодня вы ему при американце сказали: играть её мы научим…
Министр молчал секунд десять.
— Дальше говори.
— Вам кровь из носу нужно налаживать с Жуковым. Это фигура. Это единственный человек в стране, чьё имя работает само по себе, без должности. У Хрущёва должность, у Маленкова должность, у вас должность. А у него — сорок пятый год. Должность отнимают за час, а сорок пятый год не отнимешь.
— Я это знаю не хуже тебя. Подумаю.
— Тогда второе. Заканчивайте зарабатывать дешёвую популярность.
Вот тут он сел прямо.
— Это ты про амнистию?
— Про амнистию, про дело врачей, про приказ не бить арестованных. Всё правильно, всё по существу. Но вы это делаете один и подписываете один. И теперь по всей стране будут говорить не «партия выпустила», а «Берия выпустил». Вы сегодня утром сами мне это объясняли, помните? Про американского обывателя, который должен прочесть, кто кончил войну. — Я повернулся к нему. — Так вот, здешний обыватель читает то же самое в газетах. И члены Президиума читают.
— И что мне, обратно их посадить?
— Нет. Проводить через Президиум. Каждую бумагу. Пусть подписывают все, пусть Маленков зачитывает на радио, пусть Хрущёв докладывает на пленуме. Вы теряете славу и приобретаете соучастников. Это выгодный обмен, Лаврентий Павлович, — когда все в деле, никто не может первым бросить камень.
Он потёр переносицу.