Идущая по мирам. Нурани

Глава 26

Что могу сказать, первые впечатления очень неоднозначные. Это во-первых, красиво. Нет, не так — это потрясающе, умопомрачительно, до дрожи красиво. Я стояла на вершине пологого холма, с которого открывался вид на поселение нагов, и не могла заставить себя сделать следующий шаг, потому что боялась, что это видение исчезнет, стоит мне моргнуть.

Жилища нагов напоминали землянки — но не те убогие, темные норы, которые рисует воображение при слове «землянка», а нечто совершенно иное. Это были полукруглые, обтекаемой формы строения, вписанные в склон холма так органично, словно они выросли здесь сами, без участия разумных существ. Их стены и крыши были покрыты густым слоем той самой ярко-синей травы, которую я уже видела в лесу, но здесь она выглядела иначе: ухоженной, подстриженной, переливающейся в багровом свете неба всеми оттенками от небесно-голубого до глубокого индиго. В стенах были проделаны небольшие круглые окошки, из которых лился мягкий, теплый желтый свет, почти как солнечный. И такие же круглые двери, только выкрашенные в чистейший белый цвет, ярко выделялись на фоне синей травы. От каждой землянки к центру поселения вели очень ровные и аккуратные дорожки, выложенные плоским речным камнем, явно сделанные с любовью и вниманием к деталям. Камни были разных оттенков — от светло-серого до почти черного, — и складывались в замысловатые узоры.

Во-вторых, небо. Я не могла оторвать от него взгляда. Оно было совершенно розового цвета — нежного, пастельного, как лепестки весенних цветов в садах Варлена. По нему плыли легкие, полупрозрачные облака — сиреневые и золотистые, подсвеченные откуда-то снизу мягким сиянием. Никакого светила на небосводе не наблюдалось, но свет был повсюду — рассеянный, ласковый, обволакивающий. Он не слепил глаза, не давил, не вызывал тревоги. От него хотелось жмуриться, как от теплого весеннего солнца. Это не Изнанка. Это рай. Самый настоящий, неправдоподобный, невозможный рай, существование которого противоречило всему, что я знала об этом мире. Изнанка должна была быть мрачной, опасной, полной тварей и смертельных ловушек. А это... Это было похоже на сон. На прекрасный, чарующий сон, из которого не хочется просыпаться.

При нашем появлении — а мы вошли в поселение через ту самую резную каменную арку, — навстречу нам вышли еще несколько представителей змеелюдей. Они появлялись из своих землянок-локо, выползали из-за кустарников, спускались с холма и все как одна были женщинами. Блондинки, брюнетки, рыжие — волосы всех возможных оттенков, — с идеальными, словно выточенными из мрамора лицами, с длинными змеиными хвостами, покрытыми чешуей самых разных расцветок. Они смотрели на меня с откровенным, почти детским любопытством, перешептывались — я видела, как шевелятся их губы, — и чему-то довольно, радостно улыбались.

Мне эти их довольные улыбки начинали резко не нравиться. Было в них что-то неестественное, нечто одинаковое, слишком синхронное, словно все эти женщины были не отдельными личностями, а частями одного большого организма. Они улыбались в унисон, поворачивали головы одновременно, даже моргали, кажется, в унисон. И от этой синхронности у меня по спине пробегал холодок.

Все было настолько хорошо, настолько идеально, настолько безупречно, что у меня начинали закрадываться сомнения в реальности происходящего. Слишком красивое небо. Слишком ухоженные землянки. Слишком приветливые местные жительницы, которые только что угрожали убить Дэррека, а теперь улыбаются мне как лучшей подруге. Что-то было не так. Что-то такое пыталось пробиться через толстый слой синевы и розового неба, через эту обманчивую идиллию — какая-то смутная тревога, какое-то предчувствие, которому я пока не могла дать объяснения. Мой внутренний страж, отточенный годами тренировок в Храме Хаоса, не спал. Он вглядывался в эту красоту и тихо, настойчиво шептал: «Не верь. Не расслабляйся. Что-то здесь не так».

Немного отойдя от первого, ошеломляющего впечатления, я начала подмечать детали, которые поначалу ускользнули от моего внимания. Я видела только женщин. Ни одного мужчины. Ни одного ребенка. Ни одного старика или старухи. Только молодые, прекрасные, улыбающиеся женщины-змеи, которые смотрели на меня с тем самым жутковатым, синхронным любопытством. А где дети? Где, в конце концов, их рабы-мужчины, о которых они говорили с таким пренебрежением? Где те «много хороших, воспитанных рабов», которых они обещали мне подарить? Или я что-то неправильно поняла в устройстве этого общества?

Я открыла было рот, чтобы задать этот вопрос сопровождавшей меня наге — той самой, что разговаривала со мной еще на стоянке и чье имя я пока не знала, — но она опередила меня.

— Пойдем, акила, — произнесла она, и ее голос прозвучал ровно и доброжелательно. — Я провожу тебя в локо, где ты сможешь отдохнуть перед праздником. Мать будет рада видеть тебя отдохнувшей и полной сил. Паранда — это долгий ритуал, он потребует от тебя много энергии.

Я кивнула, не став спорить, и последовала за ней по одной из каменных дорожек. Но по дороге я продолжала наблюдать — украдкой, незаметно, как учили меня мастера Храма. И чем дольше я наблюдала, тем больше странностей замечала.

Здесь было слишком тихо. Я внезапно поняла, что с момента нашего появления в поселении — с того самого мгновения, как я вышла из синих кустов и предстала перед нагами, — я ни разу не слышала голоса ни одной из них. Кроме моей сопровождающей. Остальные змеедевы не произнесли ни слова. Они открывали рты, их губы шевелились, но до меня не доносилось ни звука.

Они переговаривались между собой — я видела, как они смотрят друг на друга, как кивают, как улыбаются в ответ на какие-то реплики, — но я не слышала ни единого слова. Ни шепота, ни смеха, ни восклицания. Абсолютная, неестественная тишина, нарушаемая лишь звуком наших шагов по каменной дорожке и моим собственным дыханием. Это было неправильно. Так не бывает. Даже в самом тихом месте должен быть какой-то звуковой фон — ветер, шорох травы, пение птиц, голоса. А здесь — ничего. Словно кто-то выкрутил ручку громкости на минимум, оставив лишь самое необходимое для общения со мной.

Все эти странности в совокупности начинали мне сильно не нравиться. Очень сильно. До зубного скрежета. До желания выхватить клинки и прорываться обратно в лес, к Дэрреку, к костру, к реальности — какой бы суровой она ни была.