Страница 18 из 95
— Патруль, — усмехнулся Пётр. — Всё чисто, раз он спокоен.
Я смотрел, как зверь исчезает за кустами. Учитель был частью этого леса, этого мира. Медведь служил ему без приказа, просто потому что так правильно.
А я не мог заставить остановиться даже рыскуна.
— Игорь, а ты знаешь, для чего на самом деле нужна инквизиция? — спросил Пётр, не глядя на меня.
Я пожал плечами:
— Ловить еретиков, газлайтеров, одержимых..
— Это верхушка, видимость, — он поправил удочку. — Маг разложения взорвал себя при одном вопросе. Ты понимаешь, что это означает? Не фанатизм, а дисциплину. За ним стоит организация, у которой смерть исполнителя дешевле его допроса. Таких не ловят обычными методами.
— А инквизиция умеет иначе?
— Инквизиция — это орден, в котором служат маги жизни. Мы опасны. Высокий уровень позволяет внушать мысли, управлять людьми незаметно. Поэтому за нами нужен жёсткий контроль. Следить за магами жизни могут только такие же. Софья Михайловна потому и возглавляет орден, что она сильнейшая: читает любого из нас, как раскрытую книгу.
— А попаданцы?
— Попаданцы — это хаос, — Пётр помрачнел. — Неизвестные цели, запрещённая магия. Они могут привести наш мир к затмению. Нашёл иномирца — действия просты: изгони его из захваченного тела. Не можешь — доставь в орден. Если и это не получается — уничтожь, не колеблясь.
— Значит, если я разовью свой дар видеть их, это ценность для ордена.
— Бесценная способность, — сказал Пётр просто. — Ты станешь лучшим охотником на попаданцев в империи, правда, для начала надо научиться пользоваться даром. И будь осторожен: если попаданцы связаны между собой, они это поймут и будут охотиться на тебя. Не забывай об этом.
Я промолчал. Мысль о том, что я — инструмент, была не нова, но сейчас прозвучала иначе. Не как угроза, а как предупреждение.
Я достал из кармана ключ. Тяжёлый, латунный, с выгравированными щупальцами. Протянул Петру.
— Это я снял с мага яда. С того, что засветился. У него на шее была татуировка — щупальце. У мага разложения — только кончик. А у мага, убившего мою семью, была целая татуировка осьминога. Думаю, это иерархия.
Пётр настороженно посмотрел на меня, затем взял ключ, поднёс к глазам, повертел. Его лицо каменело с каждой секундой.
— Где взял? — переспросил он.
— В имении. У убитого, который подсветился красным.
Он долго молчал, вертя ключ в пальцах. Потом поднял глаза.
— Знакомый символ, — глухо сказал он. — Я искал их после гибели твоих родителей, но не нашёл. Слишком глубоко зарылись.. или слишком высоко.
У меня перехватило дыхание.
— Вы знали их? — выдохнул я. — Не просто знали, вы искали убийц?
Пётр вернул мне ключ и начал молча собирать снасти. Я ждал.
— Твоих родителей знал хорошо, — сказал он наконец, не оборачиваясь. — Меня тогда перевели на полгода на Сахалин, что как раз совпало с чередой таинственных смертей в том регионе.
Дед поднял ладонь, останавливая мой вопрос.
— Поплыли домой.
Я смотал снасти и взялся за вёсла.
По приезде я не торопил наставника. Понимал, что ему нужно время, чтобы собраться.
Мы разожгли мангал, поставили коптиться рыбу, а ту, что не влезла, жарили на решётке, сидя рядом и глядя на огонь.
Пришёл Бурый, улёгся в отдалении, положив голову на лапы. Пётр кинул ему крупную рыбину, медведь поймал на лету и съел, довольно жмурясь. Из-под крыльца вылез деревенский кот, подобрался к остаткам. Дед одобрительно кивнул ему.
— Смотри, — сказал наставник, глядя на медведя. — Я ведь не приручал его. Мы уважаем друг друга. Я косолапому защиту от сильных тварей и еду, он мне — глаза и уши в лесу. Сейчас и зоокинезом почти не пользуюсь, он сам знает, что делать.
Я молчал, глядя на зверя. Медведь жил по своей природе, без сомнений, без внутренней борьбы. Знал, для чего рождён.
А я не знал. Особое зрение непонятно откуда. Зоокинез, который не работает. Татуировка, которая ведёт к убийцам. И учитель, который знает больше, чем говорит.
— Мне нужно ещё пару дней, чтобы закончить здесь дела, — сказал Пётр, не отрываясь от огня.
Я вопросительно посмотрел на него.
— Вероника, женщина из деревни, должна родить послезавтра. Малыш у неё в пуповине запутался: если я не помогу, плохо будет. Не могу уехать, — он помолчал. — Сутки понаблюдаю маму и ребёнка, убедиться, что всё хорошо. И тогда поедем с тобой в столицу. Надо показать ключ кое-кому.
— На мотоцикле? — усмехнулся я.
Пётр поморщился:
— Мотоциклы для таких бешеных, как ты. Я лучше на поезде.
Наставник поднялся, отряхнул штаны.
— Всё, я спать. Ты тут долго не сиди, завтра рано вставать: поможешь мне с дровами.
Я кивнул. Пётр пошёл к дому, но у двери остановился. Постоял секунду. Потом вернулся не к костру, а к столу под навесом. Что-то достал из кармана куртки, положил на доски.
— Вот, — сказал коротко. — Посмотри.
И ушёл, не оборачиваясь.
Я подошёл к столу.
Старый кожаный футляр. Потёртый, тёмный, из тех, в которых носят служебные знаки или награды. Я взял его в руки — лёгкий, почти невесомый. Открыл.
На крышке виднелось знакомое тиснение. Мой баронский герб: щит, а на нём ворон, терзающий лапами змею.
Я остановился. Откуда у Петра футляр с моим родовым гербом?
Внутри пусто, но на донной подкладке чернел ещё один оттиск. Восемь линий, расходящихся из одной точки. Щупальца. Тот же рисунок, что на ключе в моём кармане. Тот же, что на телах убитых магов.
Только футляр был старый. Очень старый.
Я сидел у догорающего костра, держа футляр в ладони, и смотрел в белую ночь.
Пётр что-то знает. И завтра скажет.
Но что именно, я боялся даже представить.