Страница 36 из 61
19
19
19
ИНГА
~ Воспоминания ~
Я рано научилась анализировать — наблюдать за поведением мамы, предугадывать её настроение, чтобы избежать наказания или получить хоть каплю её внимания.
В десять лет я научилась влиять на людей, не вкладывая эмоции. В отличие от других детей, которые плакали, чтобы получить утешение, или злились, чтобы отстоять границы, я заметила, что самые сильные реакции у взрослых вызывали неожиданность и логика.
В отличие от Кьяры, которая получала внимание, устраивая истерики и скандалы в семье, я выбрала другой путь. Я стала удобной и умной. Родители хвалили меня за успехи в учёбе, за то, что я не создаю им проблем, как Кьяра. В моей голове закрепилось: «Меня ценят за пользу, а не за то, кто я есть».
Итог? Я начала использовать своё тело и внешность очень рано. Не как сексуальный объект — это пришло позже, — а как инструмент привлечения внимания в конкурентной среде. Это всегда работало. Не только с парнями. Девушки, которые были неуверены в себе, тоже подчинялись и следовали за мной. Очередное утверждение укрепилось. Любовь — это торг. Чтобы что-то получить, нужно дать что-то взамен.
Я рано начала экспериментировать с межполовыми отношениями, но не как подросток, ищущий любви, а как исследователь, изучающий реакции взрослых. Пока все зубрили уроки и делали бесполезную домашку, я выходила на охоту. Мне было интересно, как можно влиять на властных мужчин. Обычных я уже давно раскусила, они мне были не интересны. Но властные, доминирующие — совсем другое дело. Секс и флирт — это рычаги их управления. И вместо того чтобы стать жертвой этих мужчин, как многие девочки, я решила перехватить инициативу. Я вступала в ранние отношения, но не ради удовольствия, а чтобы понять, как работает мужское желание.
Я помню, как впервые почувствовала это. Мне было тринадцать. Мальчик из старшей школы — высокий, с наглым взглядом и модной стрижкой — смотрел на меня так, будто я была чем-то съедобным. Он был старше на четыре года, популярный, самоуверенный. И он думал, что я — лёгкая добыча.
Я позволила ему так думать. На первом свидании я слушала, кивала, улыбалась. Я давала ему чувство, что он контролирует ситуацию. А сама изучала каждое его движение, каждую интонацию, каждую вспышку желания. Через неделю он писал мне сообщения каждые пять минут. Через две недели он умолял меня быть его девушкой.
Я сказала «нет».
Он разбил окно в школьном коридоре. Его исключили. Я наблюдала за этим с лёгкой улыбкой на лице. Внутри было пусто. Никакой радости, никакой вины. Просто наблюдение, подтверждение теории: мужчины теряют контроль, когда не могут получить то, что хотят.
Мама была в ярости. Она кричала на меня за то, что я «испортила репутацию» и «привлекла внимание». Но я видела в её глазах что-то ещё. Страх. Она боялась, что я стану слишком сложной. Что я перестану быть удобной. Мама впервые вызвала меня на долгий разговор тогда.
Про себя я решила: я продолжу играть. Потому что это была единственная игра, в которой я могла обратить на себя её внимание.
В пятнадцать я перестала верить, что кто-то может любить меня просто так. В моей голове это звучало как абсурд. Безусловная любовь — это сказка для наивных. Я не могла позволить себе верить в сказки, потому что сказки не спасали от голода, холода, одиночества. Сказки не кормили и не давали крышу над головой.
Мама научила меня одному: за всё нужно платить. За еду — деньгами. За улыбку — послушанием. За внимание — идеальным поведением. И я платила. Каждый день. Каждый раз, когда я смотрела в зеркало, я видела не себя, а проект, который нужно доработать, чтобы он приносил дивиденды.
Я не знаю, когда это стало частью меня. Или когда я перестала отличать искренность от расчёта. Возможно, я никогда не знала разницы.
В восемнадцать я встретила Энрико. И это был не случайный выбор. Я выбрала его, потому что он был полной противоположностью тому, что мама одобряла. Он был дерзким, бедным, необразованным. Он смотрел на меня так, как будто я была его собственностью — и это пугало и завораживало одновременно. Впервые я столкнулась с такой одержимостью.
Мама была в ярости. Она кричала, бросала вещи, угрожала. А я впервые за долгое время чувствовала что-то живое. Это было не тепло — это была сила. Я наконец могла управлять её эмоциями. Я могла причинить ей боль так же, как она причиняла боль мне.
Я думала, что это победа. Что я держу всё под контролем.
Я ошиблась.
Энрико начал меняться медленно. Сначала это были нежные слова, превращающиеся в требования. Потом требования, превращающиеся в угрозы. Потом угрозы, превращающиеся в руки на моём горле.
Я помню, как впервые ударила его в ответ. Я думала, что он ударит меня сильнее. Но он улыбнулся. Ему понравилось. Потому что сопротивление делало игру интереснее.
И я поняла, что проиграла. Что больше не контролирую ситуацию.
Ярость, которую я зажгла в нём, сожгла меня же. Все эти игры, в которые я играла с мужчинами, научили меня только одному — быть хорошей жертвой. И я так долго тренировалась угождать, что забыла, что у меня есть границы. Или что они вообще могут существовать.
Я научилась быть всем, но так и не научилась быть собой.
Что я поняла к двадцати годам? Мир холоден и опасен. Чтобы выжить, нужно быть умнее всех. Чувства — это помеха, они делают человека уязвимым.
Я никогда не смогу любить, меня никто не поймёт.
А теперь я лежу здесь. В темноте. В безмолвии. И думаю о том, что всё, что я когда-то считала победой — было лишь изощрённым способом проиграть.
Я чувствую странное спокойствие. Потому что, возможно, в этой тишине, в этом ничто, я наконец-то перестаю играть.
Я слышу голоса. Они далёкие, приглушённые. Но я знаю, что это реальность. Кто-то зовёт меня по имени.
Я чувствую запах: свежий, чистый, с лёгким парфюмом. Пахнет домом. Пахнет... Алессандро. А рядом — что-то сладкое и крошечное. Элиза. Я слышу её голосок, она что-то шепчет, и голос дрожит. Она не плачет, но она боится. За меня.
Нет, я не хочу это чувствовать. Я не хочу слышать их голоса. Не хочу, чтобы они смотрели на меня, как на сломанную вещь. Я слышу, как Кьяра плачет. Как папа тяжело вздыхает. Все эти звуки превращаются в сплошной шум.
Мне вдруг становится невыносимо интересно, что будет дальше. Что станет со мной, если я вернусь.
Если я вернусь.