Страница 6 из 37
Глава 2. Оксана
Оксана медленно открыла глаза и на мгновение замерла, осознавая, где находится. Под ногами ощущалась твёрдая, чуть вибрирующая поверхность — она стояла на мосту. Узком, металлическом, раскалённом докрасна: от его решётки поднимался едва заметный дрожащий воздух. По краям не было ни перил, ни ограждений — лишь пропасть с обеих сторон, манящая и пугающая.
Калинов мост.
Она поняла это сразу, без слов и объяснений, будто знание было встроено в саму её суть. Мост, что связывает два мира: мир людей, полный тепла, голосов и света, и потусторонний мир духов — холодный, древний, неизведанный. И ей предстоял путь через него.
«Значит, я всё‑таки умерла», — грустно пронеслось в её голове. Мысль не вызвала ни паники, ни отчаяния, лишь тихую, глухую печаль.
Кто‑то легонько толкнул её в плечо. Оксана обернулась и увидела женщину — бледную, с отрешённым взглядом, одетую в длинное платье. Та шла вперёд, даже не глядя на Оксану, размеренно и неумолимо, словно повинуясь какому‑то древнему ритму.
За ней появились другие. Одна за другой души выходили из туманной дымки и ступали на раскалённый металл. Кто‑то шёл с опущенной головой, кто‑то оглядывался назад, будто надеясь увидеть что‑то важное, оставленное позади. Но все они двигались в одном направлении — вперёд, к той стороне, где исчезал мост и начиналась неизвестность.
В нос ударил резкий, едкий запах — смесь гари, сырой земли и чего‑то ещё, первобытного и древнего. Оксана невольно заглянула за край моста. Внизу, глубоко под ногами, бурлила река. Вода в ней была мутной, грязной, почти чёрной, но местами на её поверхности вспыхивали языки пламени — они загорались на мгновение и тут же гасли, оставляя после себя лишь рябь и дымный след.
Оксана посмотрела обернулась еще раз назад, глубоко вздохнула, стараясь унять внутреннюю дрожь. Она больше не могла стоять на месте. Ей предстояло собраться с духом, и двинулась вперёд, вслед за остальными. Шаг за шагом по раскалённому металлу, по границе миров. Впереди ждал переход — от жизни к смерти, от известного к неизведанному. И обратного пути уже не было.
Слеза скатилась по её щеке — горячая, тяжёлая, полная невысказанной боли. Она упала вниз и, едва коснувшись раскалённой поверхности моста, с шипением испарилась, оставив крошечное тёмное пятнышко. Вторая слеза последовала за первой — но на этот раз не было ни звука, ни следа.
Оксана удивлённо замерла. Рядом, прямо перед ней, появилась чья‑то ладонь — бледная, с длинными тонкими пальцами, — и на неё, переливаясь жемчужным блеском, скатилась её слеза.
Девушка медленно подняла глаза. Перед ней стояла женщина — не просто красивая, а завораживающая, словно сошедшая с древних фресок. Её одеяние было чёрным, как беззвёздная ночь, но ткань мерцала, будто сотканная из тысяч далёких звёзд. В глазах незнакомки таилась бездонная глубина веков — в них можно было утонуть, потеряться навсегда.
«Смерть», — пронеслось в мыслях Оксаны, и сердце на мгновение замерло.
Незнакомка внимательно всмотрелась в её лицо — так, словно читала в нём всю прожитую жизнь, каждую радость и каждую боль. Затем она осторожно взяла девушку за подбородок своими прохладными пальцами и чуть поморщилась, будто уловила что‑то неприятное.
— Мне имя — Тёмная Богородица, — произнесла она низким, бархатистым голосом, в котором звучали отголоски вечности. — Я сама Смерть. И за твою жизнь уплачена цена.
На последнем слове она резко взмахнула рукой — и ударила, с такой слой, что Оксана ощутила, как мир вокруг распадается на осколки, затягивая её в воронку небытия.
Она резко открыла глаза — и реальность обрушилась на неё с жестокой ясностью. Она лежала в санях посреди заснеженного погоста. Колючий мороз впивался в кожу тысячами ледяных игл, а боль, глухая и тяжёлая, пульсировала во всём теле. Воздух вырвался изо рта облачком пара, и от этого простого движения боль усилилась в разы.
Холод был не просто ощущением — он проникал в кости, сковывал мышцы, замораживал дыхание. Оксана вскрикнула от острой, пронизывающей боли, а затем мир перед глазами поплыл, потемнел, и она безвольно обмякла, теряя сознание.
В следующий раз Оксана открыла глаза пару дней назад — на больничной кровати, под мягким светом ночника, рассеивающим полумрак палаты. Воздух пах антисептиком и чем‑то неуловимо стерильным, но сквозь этот запах пробивался едва заметный аромат свежих цветов — видимо, кто‑то недавно принёс букет.
Рядом, на стуле у изголовья, сидела её мать. Она вздрогнула, заметив, что дочь пришла в себя, и на мгновение замерла, не веря своим глазам. В её взгляде смешались облегчение, трепет и бесконечная любовь — глаза, покрасневшие от бессонных ночей и слёз, заблестели с новой силой.
— Оксаночка… — голос женщины дрогнул, сорвался, и она тут же бросилась к дочери, осторожно, почти благоговейно обняла её, стараясь не задеть капельницу и провода датчиков.
Оксана почувствовала тепло материнских рук — такое знакомое, родное, будто из далёкого детства.
Встреча была долгожданной и по‑настоящему чувственной. Обе женщины заплакали — но это были уже не слёзы отчаяния, а слёзы облегчения и радости. Мать гладила Оксану по волосам, шептала что‑то бессвязное, — и целовала её в лоб, в щёки, в макушку.
Оксана, ещё слабая и разбитая, улыбнулась сквозь слёзы. Она сжала руку матери — сначала едва ощутимо, потом чуть крепче, словно проверяя реальность происходящего. В этот момент всё остальное перестало иметь значение: были только они вдвоём, тепло родных рук и тихое, глубокое счастье от того, что они снова вместе.
Мать отстранилась на мгновение, чтобы взглянуть дочери в глаза, вытерла слёзы тыльной стороной ладони и дрожащим голосом произнесла:
— Ты вернулась… Слава богу, ты вернулась.
Оксана кивнула, не в силах сказать, что‑либо в ответ, и снова прижалась к матери. В этом объятии было всё: пережитый страх, надежда, любовь и тихая уверенность, что теперь всё будет хорошо.
Сегодня днём к Оксане наконец вернулась память. Словно прорвало плотину: образы, звуки, обрывки разговоров хлынули потоком, выстраиваясь в единую картину.
Мать, сидя у кровати, осторожно рассказала, что в больницу её привезли парень и старушка.
— Он потом ещё приходил, — добавила женщина, сжимая руку дочери. — Каждый день навещал, спрашивал о твоём состоянии…