Страница 28 из 37
— Завтра на костре, когда чучело догорит, и пепел смешается с ветром, граница между Порубежьем и корой Дуба истончается на одну короткую ночь. Тогда вход в его темницу открывается. — Она посмотрела на Вадима, и в её взгляде мелькнула слабая, почти ушедшая надежда.
Вадим глубоко вздохнул. Воздух в избе показался ему вдруг свежее, будто он только что скинул с плеч невидимую тяжесть. Он медленно перевёл взгляд на товарищей — на Авдотью, которая хмурилась, но в глазах её уже загорался знакомый упрямый огонёк; на Оксану, смотревшую на него с надеждой и тревогой; на Васю, который прикрыл глаза и, казалось, дремал, но кончик его хвоста едва заметно подрагивал.
Он обернулся к нечисти и произнёс твёрдо, без тени сомнения:
— Завтра на костре мы будем говорить со Смерт... С Госыней Белоликой. Возможно, тогда и получится вызволить её мужа из темницы.
Он сделал паузу, давая словам осесть в тишине, и добавил уже мягче, но с той же непоколебимой уверенностью:
— А вы не торопитесь миры покидать. Всему своё время. Ещё успеется.
Бабайка ахнула — коротко, судорожно, и она прижала ладонь к груди. Прохор вылупил глаза, но в них вместо привычной тоски блеснуло что-то новое, живое. А Игоша вдруг заулыбался — широко, по-детски, и захихикал, забавно замотав головой, будто услышал самую лучшую новость на свете.
— Ой, касатик, — прошептала старуха, — дай-то Сварог, чтобы у тебя получилось. Бабайка стала делать тот самый странный жест. Затем в конце еще и поцеловала ребро указательного пальца.
— Дай-то Сварог, — эхом отозвался Прохор, и голос его впервые за весь вечер прозвучал без надрыва.