Добыча черного капитана

Глава 22. Утро после шторма

Глава 22. Утро после шторма

Сложно сказать, сколько всё это длилось. Для меня – вечность. Для них – привычка. Для Корвина и его команды шторм – просто работа. А я сидела в углу его каюты, вжавшись спиной в стену, и чувствовала, как доски стонут, как ветер завывает за бортом, как корабль наклоняется, и каждый раз казалось: сейчас. Сейчас перевернёмся. Сейчас вода хлынет внутрь, и я снова окажусь в той ледяной тьме, где нечем дышать и не за что зацепиться.

Но не перевернулись. Не хлынула.

Выжили.

Смотрю в потолок. Деревянный, тёмный, с трещинами, которых я раньше не замечала. В них забилась грязь: чёрная, въевшаяся, старая. Наверное, доскам столько же лет, сколько кораблю. Может, больше. Трещины как шрамы. Как тот шрам на руке Корвина, оставленный братом. У всего есть своя история. Даже у досок. У каждого сучка, у каждой царапины.

Тело. Первое, что чувствую – оно есть. Я есть. Мышцы ноют, будто меня переехали. Под рёбрами тупая боль: наверное, ударилась когда корабль кренило, не помню. Всё внутри сухое, горло дерет, в висках пульсирует. Пытаюсь повернуть голову: шея затекла, хрустит, как старая дверь.

Медленно, по частям, проверяю себя. Пальцы шевелятся. Сгибаю, разгибаю. Локти. Ноги. Колени. Всё работает. Болит, но работает. В груди ровный вдох-выдох, лёгкие наполняются воздухом, влажным, спёртым, пахнущим сыростью. Но воздух есть. Это главное.

И только когда убеждаюсь, что могу двигаться, до меня доходит.

Тишина.

Нет ветра. Нет грохота волн, бьющих в борт. Нет криков, команд, топота ног. Только ровный, мерный скрип: корабль дышит, покачивается на спокойной воде. И доски подо мной не дрожат, не стонут. Они просто есть.

Я жива.

Шторм кончился.

Открываю глаза до конца. Луч света пробивается сквозь мутное, в соляных разводах окно. Жёлтый, тёплый, почти живой. Тянется через каюту наискосок, падает на пол, на разбросанные бумаги, на опрокинутый стул. Пыль танцует в этом свете: мелкие частицы, кружатся как живые. Смотрю на них и не могу оторваться.

И вдруг – удар.

Острый, под рёбра, как удар Шкиля в солнечное сплетение. Только не в тело. Внутрь.

Дом. Мама. Папа. Лена с её вечным смехом. Четыре года универа, диплом, шампанское на палубе яхты, солнце, море, пустой горизонт. Думали, всё впереди. А теперь они там. В том мире. В той жизни. В которой я утонула. Для них.

Пытаюсь представить. Мама плачет. Папа… он не плачет. Он никогда не плачет. Он будет молчать, сжимать челюсть и смотреть в одну точку, а внутри него всё рушится. Лена будет винить себя. Её глаза, когда она тянула ко мне руки с яхты… я вижу их до сих пор. Она думает, что это она виновата.

А я здесь. Живая. И не могу им сказать.

Мысль вязкая, липкая, как дёготь. Она тянет вниз, в темноту, и я хочу закрыть глаза, уйти в себя, спрятаться от неё. Но вместо этого смотрю на луч света. И в голове, тихо, почти невесомо, проскальзывает другое:

А хочу ли я назад?

Замираю. Мысль пугает меня сильнее, чем шторм. Откуда она взялась? Я не знаю. Я не хочу её знать. Отбрасываю, резко, как горячую головню. Не сейчас. Не думать.

Сажусь. Рёбра отзываются, я закусываю губу, чтобы не вскрикнуть. Опираюсь на локоть. Простыня подо мной влажная, вся в солёных разводах. Воняет потом: моим, вчерашним, когда я сидела в углу, вжавшись в стену, и боялась дышать.

Потом оглядываюсь.

Беспорядок. Всё, что не было прибито или привязано, теперь на полу. Свечные огарки вперемешку с бумагами. Чернильница перевёрнута. К счастью, была закрыта, чернила не разлились. Книги. Их много. Они лежат грудой у стены, раскрытые корешками вверх, как рыбы на суше. Кожаные переплёты потёртые, старые, пахнут веком.

Смотрю на этот хаос и чувствую странное. Не раздражение. Не усталость. Что-то вроде ясности. Здесь я могу что-то сделать. В отличие от шторма. В отличие от моей жизни там, которую я не контролировала. Здесь я могу взять и убрать. Могу собрать. Могу навести порядок.

Ноги касаются пола. Холодный, шершавый, с занозами. Ступаю, и доски чуть прогибаются подо мной. Встаю, и мир плывёт на секунду. Держусь за край стола, жду, пока перестанет кружиться.

Потом опускаюсь на корточки. Поднимаю первую книгу: тяжёлую, в тёмной коже, с серебряным тиснением. Провожу пальцем по корешку, чувствую тепло. Солнце уже нагрело её через окно. Ставлю на полку. Поднимаю следующую. И ещё. Руки работают сами, механически, почти без участия головы.

А пока руки собирают, в голове начинают прокручиваться обрывки.

Кодекс. Пит рассказывал вчера, пока я чистила картошку. «Пленных не трогать». «Добычу делить по рангу». «Не воровать у своих». «Смертельная драка на корабле запрещена». Всё это звучит как… как правила. Просто правила. Как в мире, где нет полиции и судов, они держат их от хаоса. Странно. Так странно, что я почти смеюсь.

В моём мире – статьи. Уголовный кодекс. Часть вторая, статья сто пятьдесят пятая. Я учила это наизусть. Там закон придумали в кабинетах, за столами, в тишине. А здесь – выстрадали. Каждый пункт – чья-то кровь, чья-то смерть, чей-то выбор. Кодекс Чёрных скал. Он живой.

Вот ведь. Пираты, которых мой мир называет отбросами, придумали систему, которая работает лучше, чем половина законов, что я выучила.

Продолжаю собирать. Ставлю стул на место, ножки глухо стучат о доски. Поднимаю чернильницу, проверяю, цела. Протираю лужу воска с поверхности стола: ногтем соскабливаю застывшие капли. Складываю бумаги в стопку, приминаю, чтобы лежали ровно.

Где-то в животе урчит. Слышу это: громко, неприлично, на всю каюту. Усмехаюсь. Вот так. Пиратская жизнь, море, риск, смерть… а у меня урчит живот. Мне нужно поесть. Но сначала надо закончить.

И в этот момент дверь открывается.

Вздрагиваю. Сердце бух, бух. Два удара, быстрых, испуганных. Он.

Корвин стоит на пороге. Всклокоченный, уставший. Тёмные круги под глазами, волосы спутаны. Кафтан расстёгнут, рубашка сбилась. Но он целый. Живой. Смотрит на меня, потом переводит взгляд на каюту. Медленно. Сначала на стол: чистый, стопка бумаг. Потом на полки: книги стоят ровно, не как вчера. Потом на меня.

— Ты… — начинает и замолкает.

Внутри всё сжимается. Я слышу, как скрипят доски под его ногами, как он дышит ровно, но тяжело. Пахнет от него морем, порохом и усталостью. И ещё чем-то, что я уже узнаю: кожей, табаком, деревом. Запах, который остался на мне после той ночи. После того, как он держал меня. После того, как я вжалась в него, чтобы не сойти с ума.

Он смотрит на мои руки. Я всё ещё держу книгу. Медленно опускаю на полку, поправляю корешок.