Страница 20 из 89
. Наконец, Л. ван Хоф доказывает, что в своих речах Либаний последовательно придерживался принципов т. н. второй софистики, т. e. учения грекоязычных риторов, живших в эпоху ранней Римской империи, во II–III вв. По мнению Л. ван Хоф, труды Либания — это не разрыв с предшествовавшей риторической традицией, а её прямое продолжение: как и риторы эпохи второй софистики, Либаний активно участвовал в политической жизни своего города, многие его речи посвящены политическим сюжетам
[72]
[Hoof L., van. Greek Rhetoric and the Late Roman Empire. The Bubble of the “Third Sophistic” // Antiquité Tardive. 2010. Vol. 18. P. 214, 216–221, 223. Развивая точку зрения Л. ван Хоф, Х.-Г. Нессельрат показывает, что Либаний активно цитировал не только произведения классических древнегреческих риторов, но и произведения авторов эпохи второй софистики. См.: NesselrathH.-G. Libanius and the literary tradition. P. 241–242.]
.
Примерно те же вопросы Μ. Янка ставит и в отношении современника Либания — императора Юлиана Отступника
[73]
[В данной монографии мы использовали издание: The Works of the Emperor Julian / With an English Translation by W. C. Wright. Vol. I–II. London, 1913.]
, который был почитателем таланта антиохийского ритора и, возможно, его учеником. На примере трактата Юлиана «Мисопогон» Μ. Янка рассматривает сам механизм смешения жанров в творчестве Юлиана: исследователь полагает, что в данном трактате император-язычник использовал элементы сатиры, исторического повествования (автобиографии), панегирика, философского диалога, нравоучения и даже анекдота. По мнению Μ. Янки, «Мисопогон» представляет собой ироничный памфлет-самообличение, своеобразную сатиру наоборот, поскольку в данном произведении Юлиан в весьма комичной форме перечислил те упреки и обвинения, которые ему предъявляли жители Антиохии
[74]
[Janka Μ. Quae philosophia fuit, satura facta est. Julians “Misopogon” zwischen Gattungskonvention und Sitz im Leben // Kaiser Juhan 'Apostata' und die philosophische Reaktion gegen das Christentum / Hrsg, von Chr. Schäfer. Berlin; N. Y., 2008. S. 187, 189, 192, 195–196, 198, 203–204. Тезис о смешении жанров в произведениях Юлиана поддерживает и П.-Л. Малосс, который, например, считает, что каждое из писем Юлиана выполняло сразу несколько функций, т. е. содержало в себе и сообщение, и просьбу, и поучение, и благодарность (см.: Malosse Р.-L. Les bagues de l'Empereur Julien. La mise en pratique de la rhétorique épistolaire dans la correspondance perso
.
Другой языческий автор, на этот раз латиноязычный, — Квинт Аврелий Симмах (340–402)
[75]
[В данной монографии мы использовали издание: Q. Aurelii Symmachi quae supersunt/Ed. О. Seeck. (MGH. AA. 6.1.) Berolini, 1883.]
, влиятельный сенатор и политический деятель в пределах западной половины империи — тоже рассматривается с позиций теории текстовых (коммуникативных) стратегий. Как показала Т. Мойрер, в общении с адресатами своих писем Симмах придерживался двух стратегий диалога: в письмах к другим сенаторам (например, к Виру Флавию Никомаху), т. е. к лицам равного ранга, статуса и образования, Симмах активно приводил примеры из римской истории и мифологии, в письмах же к полководцам варварского (германского) происхождения он не ссылался на такие примеры и в целом использовал более простой стиль общения. По мнению Т. Мойрер, современная исследовательская литература не воспринимает труды Симмаха как источники по изучению событийной истории, в первую очередь она стремится найти в его произведениях сведения по социальной и культурной истории поздней Римской империи
[76]
[Meurer T. In scribendo formam vetustatis amplector. Vergangenheitsbezüge als Strategie kommunikativer In– und Exklusion in der Korrespondenz des Q. Aurelius Symmachus // Adressat und Adressant in antiken Briefen. Rollenkonfigurationen und kommunikative Strategien in griechischer und römischer Epistolographie / Hrsg, von G. Μ. Müller, S. Retsch, J. Schenk. Berlin; N. Y., 2020. S. 431–434, 436–437, 439–441, 443–446.]
.
К. Соньо обращает внимание на тот факт, что сам Симмах четко отделял свои произведения от эпических поэм, которые, по его мнению, искажали истину (реальный смысл событий) в угоду поэтическому искусству. К. Соньо показала, что Симмах настойчиво внушал читателю идею о правдивости, достоверности своих сведений, неизменно гордился тем, что он сам был очевидцем событий, которым посвящены его труды. Как полагает исследовательница, Симмах считал свое личное участие в данных событиях более надежным источником вдохновения, чем красоту фразы у поэтов, не видевших деяний императора своими глазами. Таким образом, по мнению К. Соньо, Симмах все же не воспринимал свои речи как лесть, т. е. как прославление ложных деяний императора: сенатор настаивал, что он не присваивал императору ложных заслуг, не приписывал мнимых побед, а сообщал только о реальных победах и достижениях правителя
[77]
[Sogno C. Q. Aurelius Symmachus: A Political Biography. A
.
На наш взгляд, как и в случае с Аммианом Марцеллином, К. Соньо ставит вопрос о полемике между различными жанрами позднеримской латиноязычной литературы, а также о том, как в рамках этой полемики сами позднеримские авторы воспринимали особенности своих трудов. В меньшей степени подобные подходы применяются в отношении творчества Фемистия (317–389)
[78]
[В данной монографии мы использовали издание: Themistii orationes quae super-sunt/Ed. G. Downey, H. Schenkl. Vol. 1–2. Leipzig, 1965–1971.]