Игры огня. Искра

Ведь это я его убила. Моя магия убила его. Если бы я не пыталась играть с Аспером во взрослые игры, если бы я не была такой наивной дурой, Светлов сейчас был бы жив. Он бы вообще не пошел на Игры, если бы я не была такой дурой.

Но плану поспать не было суждено сбыться: в квартире нас уже ждал невысокий полноватый мужчина в дорогом костюме и странном, немного несуразном, атласном изумрудном галстуке.

– Ярина Огнева? – деловито спросил он.

– Да, это я. А вы, простите, кто?

– Меня зовут Григорий Ростов. Я поверенный Михаила Светлова. Мне поручено ознакомить вас с завещанием покойного.

– Завещанием? – эхом откликнулась я.

Какое странное слово.

– Все верно, все верно, – кивнул Григорий. – Михаил Светлов, господин Светлов, мой клиент, оставил завещание. И согласно его условиям, в день похорон я должен огласить его наследнику. Ну а так как вы – единственная наследница покойного, то, соответственно, завещание я вынужден огласить вам. Прежде всего примите, пожалуйста, мои соболезнования. Это ужасная утрата. Такой молодой человек, талантливый маг… Я давно говорю, что эти Игры нужно закрыть к чертям. Не должны дети соревноваться в магических умениях. На это и существуют школы, чтобы обуздать магию. В общем…

Он тяжело вздохнул.

– Что ж, если вы не возражаете, я вас с завещанием ознакомлю. Вот, пожалуйста.

Он протянул мне листок, и я с трудом, из-за выступивших слез, вчиталась. Но смысл написанного дошел далеко не сразу. Я перечитала еще трижды и подняла голову:

– Что это значит?

– А… там все написано. Имущество господина Светлова переходит вам. Конкретно – данная квартира, в которой мы находимся, и определенная сумма денег. Э… общий объем средств указан на второй странице. Вы сможете получить наследство не… э… менее чем спустя две недели после похорон, в том случае, если не объявятся наследники более высокого приоритета согласно законам Российской империи.

Квартира. Деньги… Этой суммы хватило бы, чтобы купить дом прямо на Невском. Почему он жил здесь? Почему делал вид, что снимает комнату, стоял в очереди в душ, варил кофе на замызганной кухоньке?

Ответ напрашивался сам собой. Он делал это, чтобы быть рядом со мной.

Я бросила завещание на стол и развернулась к выходу.

– Ярина! – крикнула мне вслед мама.

Но я ее не слушала. Через несколько минут я уже неслась по Дворцовой набережной прямиком к Зимнему дворцу.

* * *

– Неужели ты хотел добиться именно этого?

Дмитрий задумчиво посмотрел на вино в бокале и промолчал.

Но Алексей Аронов не унимался:

– Тебе ее совсем не жалко? Девчонка и так страдает от собственной памяти, а ты позволил лишить ее парня. Признай уже! Твой брат – монстр. И ничего общего с тем хорошим мальчиком Алешей, каким он был в обычной реальности, у него нет.

– Если мне когда-нибудь понадобится совет, – холодно отозвался Дмитрий, – я непременно его спрошу. Ты зачем явился? Чтобы читать мне нотации? Ярина Огнева, безусловно, невинная жертва. Но при любых переменах есть сопутствующие потери. Что касается ее так называемого парня… то его никто не заставлял бросаться грудью на защиту императора. Он сам сделал свой выбор. Конечно, выбор героический, и Российская империя этого не забудет, но тем не менее это был его выбор, и он вполне мог остаться в живых.

– Хорошо бы ты сам верил в то, о чем говоришь.

В парадных залах Зимнего дворца пылали тысячи свечей. Их свет дробился в хрустальных подвесках люстр и отражался в золоченых рамах портретов.

Воздух был густым от аромата дорогих духов, воска и дождливой свежести, проникающей с улицы. Офицеры в расшитых мундирах и дамы в бальных платьях, усыпанных жемчугом и камнями, плавно скользили по паркету, их смех и легкая музыка растворялись в величественном шепоте приемной. На столах, уставленных фарфором, искрилось шампанское, а в серебряных блюдах дымились изысканные закуски.

Дмитрий Дашков стоял у высокого окна, отделенный от веселья прозрачной стеной собственного равнодушия. Он наблюдал за толпой, но не видел ее. В ушах еще звучали недавние дебаты в парламенте – крики о запрете Игр, о сломанных судьбах, требования справедливости.

А здесь, в трех шагах от кабинета, где решались судьбы империи, элита веселилась, словно ничего не произошло. Смерть мальчика на арене стала для них всего лишь пикантной темой для светской беседы между бокалом и танцем. Им было важно лишь одно: чтобы скандал не омрачил их удовольствий и не затронул их кошельков.

Все как обычно.

Он сделал глоток вина, ощущая его холодную горечь. Именно так все и должно быть.

Шум для толпы – чтобы она думала, будто ее голос что-то значит. А настоящие решения принимаются здесь, в тишине, под звуки менуэта.

Пусть газеты и политики кричат об Играх. Пока они спорят, никто не заметит, как меняются правила наследования магических артефактов или как перераспределяются ключевые посты в министерствах.

Дмитрий Дашков вернул брата. Вернет и абсолютную власть над Ветром Перемен.

Он поставил бокал на поднос проходившего слуги. Пусть празднуют. Завтра он снова будет делать историю, пока они будут обсуждать вчерашний бал.

Дмитрий медленно перевел взгляд с толпы на брата. Аспер стоял в стороне, прислонившись к косяку двери, и наблюдал за весельем с тем же пустым, безразличным выражением, которое не покидало его лица с момента возвращения из мертвых. В нем не было ни тени того мальчишки-озорника, который когда-то смешил Дмитрия до слез. Все, что осталось, – это холодная, бездушная оболочка, наделенная ужасающей силой.

По спине Дмитрия пробежал легкий, но отчетливый холодок. Не страх за себя – он верил в свою неуязвимость. Это был примитивный, животный страх перед сущностью того, что он сотворил.

Он резко отвел глаза, глотая остаток вина. Нет. Нельзя. Нельзя даже думать об этом. Страх – это слабость. Сомнения – роскошь, которую он не может себе позволить. Он взял новый бокал и сжал так, что хрусталь чуть не лопнул.

Главное – Алеша жив. Его сердце бьется. Он дышит. Он здесь. Все остальное – детали. Побочные эффекты. Цена, которую Дмитрий заранее был готов заплатить и за которую теперь должны платить и другие.

Он вырвал своего младшего брата из когтей смерти, и никакая цена не была для этого слишком высокой. Ни страхи, ни сомнения, ни даже призрачный ужас, который он сейчас ощущал, глядя в пустые глаза единственного родного человека.

* * *