Чужое лицо

Глава 19 Ревность

Вьюн был справа от меня.

Лицо у него стало пустым. Не шутливым, не испуганным — пустым. Хороший признак. Плохой тоже. Значит, человек уже понял: это не драка, из которой можно выболтаться. Это место, где нас будут резать, пока не надоест.

Гридя держался.

Он поднял щит над головой, как я учил. Ноги поставил широко. Не пятился. На щит сыпались мелкие камни. Один разбил край, другой ударил по ободу и отскочил ему в скулу. Кровь потекла по лицу, но Гридя даже не ругнулся.

Я успел подумать: молодец.

Стрела пришла сбоку.

Не сверху.

Не из тех, что мы видели.

Из-за чёрного камня почти на уровне груди. Короткая, тяжёлая, с широким наконечником.

Она прошла под краем щита и вошла Гриде в шею.

Он удивился.

Вот что было хуже всего.

Не крикнул. Не упал сразу. Просто повернул ко мне лицо. Глаза большие, обиженные. Как у человека, которого обманули с платой. Мол, как же так, дядь, я ведь всё правильно сделал.

Он поднял руку к древку стрелы.

Кровь пошла толчками. Тёмная. Сразу много.

— Не трогай! — крикнул я.

Он не услышал. Или услышал, но тело уже решило само.

Гридя сел на снег.

Копьё выпало из руки.

Вьюн что-то заорал. Косарь обернулся. Над нами снова посыпались камни. Один ударил Ломотя в плечо, тот рухнул на колено, но щит удержал.

Я бросился к Гриде.

Он лежал на боку. Рот открывался. Кровь шла по подбородку, по вороту, под шлем. Он пытался вдохнуть, но вместо воздуха из горла выходил мокрый свист.

Кобыла, подумал я.

Старая рабочая кобыла. Земля. Весна. Он ведь уже почти поверил, что успеет.

Метка под рубахой взвыла.

Не звуком.

Болью.

Я схватил Гридю за ворот, будто мог удержать его рукой. Тупость, конечно. Руками смерть не держат. Руками вообще мало что держат, когда время уже прошло.

Вернуть.

Не на миг.

Не на шаг.

Дальше.

До того места, где мы ещё не вошли в каменный проход.

Метка сопротивлялась.

Раньше откат был рывком: схватил край времени, дёрнул, упал, выжил. Теперь край был далеко. Почти час. Целый кусок дороги, разговоров, шагов, дыхания, чужих мыслей, снега под ногами. Я тянул не ткань. Мокрую шкуру, придавленную камнями.

Боль пошла под рёбра, в сердце, в горло, в зубы.

Перед глазами всё стало белым.

Потом красным.

Я почувствовал, как что-то лопается в глазах. Как из носа идёт горячее. Как сердце сбивается и на несколько ударов забывает, что оно вообще нанималось на эту работу.

Ещё.

Пока Гридя жив.

Ещё.

Пока стрела ещё лежит в чужой руке.

Ещё.

Мир сорвался.

Я шёл по дороге перед каменным проходом.

До засады оставался почти час.

Гридя был жив.

Шёл слева, поправлял ремень щита и что-то тихо говорил Ломотю. На шее у него не было стрелы.

Я сделал шаг и специально зацепился ногой за камень.

Это было последнее, что я успел придумать. Не гениальный план, согласен. Но когда у тебя внутри только что вывернули время наизнанку, падай на камень — уже стратегия.

Упал тяжело.

Лбом и плечом в мерзлую землю у обочины. Камень ударил над бровью так, что в глазах вспыхнуло. Настоящая боль смешалась с той, что уже рвала изнутри. Из носа хлынула кровь. Желчь поднялась к горлу. Я застонал. Тут притворяться не пришлось.

— Нечай! — Косарь оказался рядом первым. — Ты что, слепой?

Я попытался подняться и рухнул обратно.

Хорошо.

Пусть выглядит как падение.

Пусть думают: ударился головой. Плохо стало. Ноги подкосились. Человек после ночи, после боёв, после муштры. Такое бывает. Люди ломаются. Иногда даже без колдовства. Удобная вещь — обычная человеческая слабость. Ею можно прикрыть почти что угодно.

Я повернул голову и увидел Лешего.

Он стоял на краю дороги, где его до этого не было.

Лицо у него стало не дурным, не пляшущим. Пустым. Один глаз косил, второй смотрел прямо на меня.

Почувствовал.

Понял.

Я выдавил одно слово:

— Засада.

Косарь наклонился ниже.

— Что?

Я смотрел не на него.

На Лешего.

— Засада, — повторил я тише.

Леший дёрнулся, как собака, которой дали понюхать кровь. Потом резко повернул голову к каменному проходу.

Он увидел то, чего ещё не было.

Или почуял след того, что я протащил назад на себе.

— Где? — спросил он.

— Проход, — прошептал я. — Камни сверху. Стрелы справа. За поворотом. Сзади отрежут.

Косарь схватил меня за плечо.

— Ты с кем говоришь?

Леший уже шёл к Бересту.

Не бежал. И от этого выглядел страшнее. Грязный старик в чужой шубе, которого минуту назад можно было принять за приблудного безумца, вдруг шёл прямо через строй к сотнику. Люди хотели его оттолкнуть, но почему-то отступали сами.

Берест повернулся к шуму.

— Убрать его.

Леший поднял палку и ткнул в сторону прохода.

— Там зубы.

Берест моргнул.

— Что?

— Засада. Камни сверху. Стрелы справа. Люди за поворотом. Сзади закроют. Пойдёте — мясо вниз, вороны вверх.

Берест посмотрел на Косаря.

Косарь ещё держал меня за плечо. На руке у него была моя кровь.

— Нечай упал, — сказал он. — Головой о камень. Несёт то же.

Берест перевёл взгляд на меня.

Я лежал в грязном снегу, кровь текла из носа и с рассечённой брови. В глазах, наверное, тоже было красное. Прекрасно. Чем хуже выгляжу, тем меньше вопросов про меру.

— Откуда знаете? — спросил Берест.

Леший оскалился.

— Лес сказал.

— Здесь камень.

— Камень старше леса. Тоже умеет.

Один из десятников выругался.

— Сотник, это бред. Пошлём двух разведчиков по краю и всё.

Леший резко повернулся к нему.

— Пошлёшь — спугнёшь. Они не полезут в зубы, если узнают, что зубы видят. Разбегутся по скалам. Потом ночью придут в деревню, где дети мягче щитов.

Берест молчал.

Он не верил Лешему. Нормальный человек не должен верить грязному безумцу, который говорит с камнем. Но Берест был сотником, а не нормальным человеком. Ему платили не за веру. Ему платили за то, чтобы вечером живых осталось больше, чем утром.

— Сколько? — спросил он.

Леший посмотрел на меня.

Я прикрыл глаза. Вспоминать было больно. Но я видел.

— Много, — сказал Леший, будто повторяя за мной без слов. — Больше сорока. Наверху двенадцать... нет, пятнадцать. За поворотом два десятка. Сзади маленькие, восемь. Главные сверху. Ждут, пока щиты поднимут над головами.