Чужое лицо

— Пиво. Жди здесь.

Он посмотрел на деньги, потом на мешок.

— Я голову крал, а смотреть не пойду?

— Нет.

— Нечестно.

— Зато живее.

Он подумал.

— Пиво большое?

— Большое.

— Тогда иди. Но если оно заговорит без меня, не пересказывай.

Я взял мешок.

На улице Леший ждал у сточной канавы.

Он сидел на корточках возле стены и ковырял палкой грязный снег. Не повернулся, когда я подошёл.

— Принёс, — сказал он.

— Тише.

— Это у тебя совесть громкая. Леший шепчет.

— У меня совесть давно охрипла.

Он поднял голову и оскалился.

— Хриплая тоже кусается.

Провёл меня не далеко.

Между кожевенными сараями и задними стенами дешёвых домов тянулся проход, куда даже мороз не мог принести чистоту. Под ногами лежали снег, зола, обрезки кожи, кости, мокрая солома, собачьи следы. Из канавы пахло тухлой водой. Где-то за стеной женщина ругалась на ребёнка, потом кашляла. Дальше двое мужиков спорили, пока один не ударил другого, и стало тихо.

Леший свернул в узкий закуток за сломанной телегой.

Там уже всё было готово.

На снегу углём и чем-то бурым были нарисованы кривые круги, линии, похожие на корни, и мелкие резы, от которых неприятно было отводить взгляд. В щели между брёвнами торчали маленькие свечи из грязного воска. Пламя дрожало синевато, хотя ветра почти не было. На земле лежала тёмная земля, не здешняя, не с улицы. Могильная. Я понял по запаху: сырость, старая глина, гниль, холод.

На обломке доски лежал нож.

Короткий, с тёмной рукоятью.

Рядом дёргалась связанная крыса.

— Это что? — спросил я.

— Рот открывать.

— Крысе?

— Волхву. Не тупи, княжич. Живое зовёт мёртвое. Кровь зовёт язык. Нож режет дорогу.

— Обычный нож?

Леший сразу стал серьёзным.

— Нет. Этим невинного убили.

Леонтий, стоявший за моей спиной, тихо сказал:

— Всеволод, не надо.

Я посмотрел на Лешего.

— Откуда нож?

— Нашёл.

— Где?

— Там, где плохие люди бросают то, чем сделали плохое. Леший не убивал.

— А взял.

— Нож уже знает безвинную кровь. Для такого дела это лучше нового железа.

Леонтий произнёс:

— Мерзость.

— Да, — сказал я. — Быстрее.

Я развязал мешок.

Голова выкатилась на грязную ткань.

Даже после ледника она не стала вещью. Кожа серо-жёлтая, борода слиплась, рот полуоткрыт. Там, где были глаза, темнели провалы, забитые льдом и чёрной коркой. На лбу, под грязью и кровью, виднелись резы меры. Старые линии и новые порезы поверх них. Кто-то не просто выколол ему глаза. Кто-то старательно испортил знак.

Метка под моей рубахой отозвалась болью.

Леший сел перед головой и начал шептать.

Сначала я не разбирал слов. Потом понял, что слов почти нет. Были обрывки: земля, язык, долг, кровь, тропа, назад. Он не молился. Не просил. Он торговался с тем, что ещё оставалось в мёртвом мясе.

Крыса забилась сильнее.

Леший схватил её за загривок. На миг старик перестал быть стариком. Рука у него стала точной, глаза сухими.

— Не смотри, если жалко, — сказал он.

— Не жалко.

— Врёшь, но не мешаешь.

Он полоснул ножом.

Крыса дёрнулась. Кровь пошла тёмной струйкой, горячей на морозе. Леший поднёс её к голове и окропил провалы глаз, лоб, губы, обрубленную шею. Потом прижал крысу к земле и держал, пока она не перестала шевелиться.

Свечи затрещали.

Голова шевельнула губами.

Я не сразу поверил. Нижняя челюсть дрогнула, потом ещё раз. В горле, которого почти не было, мокро щёлкнуло. Изо рта пошёл пар, но не тёплый. Холодный.

Леший поднял руку.

— Спрашивай. Коротко. Без хитрости. Что спросишь — то и получишь. Если получишь.

Я наклонился.

Запах ударил в лицо так, что глаза заслезились.

— Куда делись с капищ все волхвы Числобога?

Голова открыла рот шире.

Метка под рубахой сжалась так резко, что я едва не согнулся. Будто кто-то изнутри взял её двумя пальцами и повернул.

Губы мёртвого волхва начали складываться в слово.

— Ме...

Голова лопнула.

Не громом. Мокрым треском.

Лоб разошёлся, затылок брызнул костью в стену, серое мясо ударило мне в лицо, грудь, руки. Что-то горячее попало на губы. Я отшатнулся, сплюнул, врезался плечом в телегу и только тогда понял, что свечи погасли.

В закутке стало темно.

Слышно было, как где-то за стеной опять кашляет женщина.

Леший сидел на снегу и смотрел на остатки головы.

— Не должно, — сказал он.

Я вытер лицо рукавом. Только размазал.

— Что не должно?

— Всё верно было. Кровь взял. Рот открылся. Язык пошёл. Дорога была.

— У тебя “дорога” только что взорвалась мне в лицо.

— Не должно.

Я шагнул к нему.

— На волхвах Числобога ты это делал?

Он замолчал.

— Леший.

— Не было у меня волхва Числобога.

— Замечательно.

Я сплюнул ещё раз. Во рту остался вкус железа, тухлой крови и крысы.

— Ты угробил голову, которую надо вернуть. Облил меня мозгами. Чуть не поднял всю улицу. И всё потому, что “работало всегда”.

Леший вдруг осел на колени.

Без прыжков. Без кривляния. Просто стал маленьким стариком в грязной шубе.

— Другая нужна. Леший найдёт. Достанет. С глазами лучше. С языком. Свежую. Я исправлю.

Я схватил его за ворот и подтянул ближе.

— Никаких других голов. Никаких свежих волхвов. Никаких “леший достанет”. Ты сам ничего не делаешь. Вообще. Понял?

Один его глаз косил в сторону, второй смотрел на меня снизу мокро и зло.

— Должен.

— Мне должен — значит, слушаешь.

Он дёрнул губой.

— Леший слушает.

— Плохо.

— Лучше будет.

— Не верю.

— Правильно, — прошептал он.

От головы осталось мало.

Леший собирал куски быстро, без брезгливости. Челюсть, часть лба, клочья кожи с бородой, кости, ошмётки. Потом зачерпнул грязный снег и тоже сунул в мешок.

— Для веса, — сказал он.

— Для какого веса?

— Вор назад положит. Ночью разворачивать не станут. Утром скажут: крысы.

— Крысы голову взорвали?

Леший пожал плечами.

— В Мерове большие крысы.

Я хотел ударить его. Не потому что это помогло бы. Просто рука просила.

Не ударил.

Когда я вернулся в пивную, Вьюн сидел над большой кружкой и не пил.

Увидел меня и замер.

Сначала открыл рот. Потом закрыл. Потом посмотрел на мой рукав, на грудь, на лицо.

— Ты... — начал он.