Чужое лицо

Смех был ещё неровный. После боя он так и выходит: сначала будто через ушибленное горло. Человек смеётся и сам проверяет, может ли. Потом становится легче. На одну шутку. На один глоток. На короткий звон серебра.

Когда деньги раздали, Косарь вывел меня из счётной избы во двор.

Там уже темнело. У лекарской двери кто-то стонал. В сарае продолжали считать железо. У ледника стоял караульный, притопывал на месте и грел пальцы дыханием.

Косарь встал так, чтобы нас не слышали.

— Ты сегодня хорошо работал.

— Спасибо.

— Не торопись радоваться. Сейчас будет вторая половина.

Я молча ждал.

Он снял с рукава засохший кусок крови, растёр пальцами и бросил в снег.

— Люди уже болтают, что мой десяток удачливый. Вернулись все. Другие потеряли, я нет. Значит, у Косаря рука лёгкая, глаз верный, боги рядом ходят и прочую дурь, которую пьяные любят говорить.

— Пусть говорят.

— Пусть, — согласился он. — Но ты понимаешь, почему мы все вернулись.

— Потому что ты держал ряд.

— Не лижи сапог. Я от этого добрее не стану.

— Тогда потому что мы оба видели, где ряд ломается.

Косарь кивнул. Не похвалил, просто принял ответ.

— Вот это ближе. Но десятник здесь я. Не потому что красивее. И не потому что умнее всех. Потому что если в десятке два голоса, десяток дохнет быстрее. Ты помогаешь мне держать людей. Я сказал стоять — они стоят. Я сказал бить — бьют. Я сказал тебе вправить мозги Вьюну — вправляешь. Но если начнёшь командовать через мою голову, я тебе сам голову поправлю. Даже если после этого десяток станет хуже.

Он говорил без злости. Поэтому звучало серьёзнее.

— Понял, — сказал я. — Буду примерным младшим.

— Каким?

— Помощником десятника.

— Вот им и будь.

Он уже собирался уходить, но остановился.

— И ещё. Славу ешь мелко. Большой кусок в горле застревает. Особенно у тех, кто сам не заметил, как стал нужен.

— Это ты сейчас заботишься?

Косарь посмотрел на меня как на глупого.

— Я имущество берегу. Полезное.

Он ушёл к своим.

Леонтий стоял у стены сарая. Смотрел вслед Косарю.

— Он груб, но видит больше, чем показывает, — сказал он.

— Он только что назвал меня имуществом.

— Живым имуществом. Для наёмного отряда это почти нежность.

— Ты сегодня добрый.

— Нет. Просто ты опять ищешь, на что обидеться, чтобы не думать о главном.

— О чём?

Леонтий посмотрел на ледник.

— О том, что ты уже решил туда полезть.

Я поправил ремень с кошелем.

— Ещё не решил.

— Всеволод.

Ненавижу, когда мёртвые говорят твоё имя так, будто уже знают ответ.

— Решил, — сказал я. — Но мне нужен вор.

— И ты уже выбрал.

Я посмотрел туда, где Вьюн пытался доказать Гриде, что кобыла — это хорошо, но кошель с серебром лучше, потому что его не надо кормить овсом.

— Он сам сказал, что полезен.

— Пьяный человек многое говорит.

— Значит, потом проверим, насколько он был пьян.

Леонтий ничего не ответил. Только отвернулся к леднику.

К вечеру нас отпустили.

Не всех. Раненые остались у лекарей. Несколько человек поставили в караул у добычи и ледника. Но остальным дали день отдыха, премию и ночь без муштры. После такого боя это было почти милостью. Или расчётом. Усталый человек без пива начинает думать. А думать после мертвецов вредно для строя.

Пить пошли десятками.

Не всем отрядом. Так меньше драки и легче потом собрать своих. Каждый десятник вёл людей туда, где знал хозяина, цену, задний выход и сколько кружек можно дать бойцам, чтобы они забыли страх, но ещё помнили дорогу в казарму.

Косарь повёл нас в низкую пивную возле кожевенных рядов.

Снаружи она выглядела как сарай, который однажды понял, что на пьяных можно заработать. Внутри было жарко, низко и тесно. Пахло кислым пивом, дымом, луком, мокрой шерстью, кожей и людьми, которым сегодня повезло остаться живыми.

Хозяин, круглый мужик с маленькими глазами, увидел Косаря и сразу показал на дальний угол.

— Туда. Только столы не ломай.

— Это они ломают, — сказал Косарь.

— Они с тобой.

— Поэтому предупреждаю заранее: сломают — вычтешь из них. Из меня не выйдет.

Хозяин подумал и велел девке нести пиво.