Чужое лицо

Под одеждой у меня кольнуло.

Не сильно. Достаточно, чтобы я понял: это не случайный труп.

Голову мёртвого волхва унесли к леднику.

— Кто он? — спросил я.

Берест стоял у двери ледника. Рядом с ним — сухой человек в серой свите, счётчик или писарь. Двое стражников уже поднимали жердь с двери.

Берест повернул голову не сразу.

— Не твоё дело.

— Его тащили морановичи.

— Если тащили они.

— А кто ещё?

Берест посмотрел на меня так, как смотрят на человека, который полез рукой под закрытую крышку.

— Когда тебе велят разбирать мёртвых волхвов, тогда и будешь спрашивать. Сейчас сдай оружие и получи долю.

Бородатый волхв даже не сделал вид, что не слышит. Молодой отвёл глаза.

Это было хуже незнания.

Когда человек не знает, он смотрит пусто или раздражённо. Эти знали что-то и не хотели, чтобы я стоял рядом.

Дверь ледника закрыли. Жердь опустили. На петлю повесили железный замок.

Леший появился у меня за спиной так тихо, что я заметил его сначала по запаху. Сырая шерсть, земля, старая зола и что-то кислое, как трава, сгнившая под снегом.

— Глаз нет, — сказал он тихо. — Рот есть.

Я не повернулся.

— Уйди.

— Леший уже ушёл. Это так, тень осталась.

— Здесь люди.

— Людей много. Все заняты: кровь носят, железо считают, чужие зубы в мешки кладут. Никому до лешего дела нет.

Я поставил щит к стене и только тогда посмотрел на него.

Леший стоял между штабелем дров и сараем. Шуба на нём была чужая, большая, с прожжённым рукавом. Волосы торчали из-под шапки, в бороде застряла солома. Если не знать, что это за тварь, можно принять за городского дурня, который пришёл погреться возле отряда и стащить кусок хлеба.

Глаза выдавали.

Один косил в сторону, второй смотрел на ледник слишком ясно.

— Чего тебе? — спросил я.

— Голова ответить может.

— Мёртвая?

— Мёртвая голова лучше живой иногда. Живая врёт, боится, торгуется. Мёртвая уже всё потеряла. Надо только успеть, пока язык не стал просто мясом.

Он сказал это без обычного пляса. Даже не улыбался.

— Ты можешь её разговорить?

Леший провёл грязным ногтем по губе.

— Не разговорить. Позвать назад то, что застряло. Один ответ выдавить можно. Иногда два слова. Иногда одно. Если вопрос хороший.

— А если плохой?

— Тогда узнаешь, что был дурак.

— Цена?

— Будет грязно.

— У тебя всё грязно.

Он дёрнул щекой, будто хотел засмеяться, но не стал.

— Это голова волхва. Да ещё такого. Грязь — самое мягкое.

Я посмотрел на ледник.

Замок. Двое стражников. Волхвы. Берест. Ночь впереди.

Вопросов было много. Кто он. Почему без глаз. Почему морановичи тащили его через разграбленную деревню. Почему Берест сразу спрятал голову. Что значит исковерканная мера на лбу.

Но один вопрос был важнее.

Где остальные.

Где волхвы Числобога, если капища пустые.

Косарь подошёл сбоку, и Леший исчез за дровами так быстро, будто его туда втянуло.

— Ты с кем шептался? — спросил Косарь.

— С собой.

— Плохая привычка. За такое либо волхвом станешь, либо дураком. И тех и других в отряде хватает без тебя.

Он посмотрел на ледник, потом на меня.

— К мёртвому волхву не лезь.

— А если он сам ко мне полезет?

— Тогда зови. Я ему ещё раз голову сниму.

Косарь сказал это без улыбки. Потом ткнул большим пальцем в сторону счётной избы.

— Деньги дают. Пойдём, пока Вьюн не решил, что ему можно выдать за всех.

Деньги после боя пахли руками.

Не серебром — потом, кожей, кровью, мокрой шерстью. Их высыпали на стол, пересчитывали и делили по десяткам. Сухой счётчик говорил, кому за что. За удержанный строй. За взятое оружие. За добычу. За живого языка, которого притащил другой десяток. За участие в уничтожении волхва.

“Участие”.

Хорошее слово. В него можно спрятать и страх, и дым, и мертвеца, который лезет на копьё, и человека, который стоит перед чужим колдовством, потому что на него оно действует хуже.

Нашему десятку дали больше.

Не так, чтобы остальные сразу полезли спорить, но достаточно, чтобы начали смотреть.

— У Косаря опять все вернулись, — сказал кто-то у двери. — Не десяток, а бабка-заговорница.

— Сам к нему попросись, — ответили рядом. — Он тебя за первый же шаг не в ногу в снег вобьёт.

— Зато живой будешь.

Косарь слышал. Лицо у него не изменилось.

Я тоже слышал.

Рябой взял свою долю, пересчитал быстро и убрал за пазуху. Вьюн пересчитывал дольше, не потому что не умел, а потому что любил сам звук монет. Гридя держал серебро на ладони, не веря, что оно всё его.

Мне дали больше, чем простому бойцу.

Не десятницкую долю, но заметно больше. Счётчик назвал это “за помощь десятнику при удержании ряда”. Косарь взял мой кошель первым, взвесил на ладони и протянул мне.

— За лишнюю работу, — сказал он.

— За твою?

— За мою.

Сказал спокойно. При всех.

Вьюн сразу поднял голову.

— Нечай, если тебе уже платят за работу Косаря, то ты скоро будешь бить нас вместо него? Я хочу заранее узнать, кто дешевле берёт за небрежный шаг.

Косарь посмотрел на него.

Вьюн кашлянул и снова занялся монетами.

Гридя всё ещё смотрел на свою долю.

— Ещё два таких боя, — сказал он тихо, — и кобылу куплю.

Вьюн оживился.

— Кобылу? Ты после мертвецов, дыма и премии думаешь о кобыле?

— Рабочую, — серьёзно сказал Гридя. — Не молодую. Молодая дорого. Главное, чтоб тянула. Куплю, уйду к земле. Батраком сначала. Потом, может, долю возьму.

— А если вдова попадётся с землёй? — спросил Вьюн. — Тогда тебе и кобыла не нужна.

Гридя посмотрел на него с подозрением.

— Кобыла всё равно нужна.

Рябой убрал деньги и усмехнулся.

— Вот потому Гридя дольше тебя проживёт. У него мечта умнее.

— Моя мечта тоже умная, — сказал Вьюн. — Моя мечта — чтобы у людей кошели были снаружи и плохо завязаны.

— И как, много намечтал?

Вьюн потряс своим кошелем.

— Столько я бы месяц по карманам тырил. Если ярмарка добрая, люди пьяные, стража сонная и никто не бьёт по рукам.

— Тебя бы поймали на третий день, — сказал Рябой.

Вьюн не обиделся.

— На пятый. В три дня я раньше попадался, когда маленький был.

Люди засмеялись.