Чужое лицо

Не быстро. Не как зверь. Просто шёл. Нога у него плохо сгибалась, одна рука висела ниже другой, голова держалась криво. Из открытого живота тянулась тёмная мокрая полоса. Он не смотрел как живой. Глаза не искали. Лицо не менялось. Но руки тянулись к ближайшему человеку.

Один из новобранцев другого десятка ткнул его копьём в живот. Наконечник вошёл глубоко. Мертвец не остановился. Он протащил себя по древку, добрался до человека и вцепился в щит. Новобранец закричал и потянул назад. Щит перекосило. Сосед толкнул его плечом. Третий задел копьём своего.

Запах дошёл через дым: кровь, вскрытое нутро, горелая одежда.

Гридя рядом со мной замер.

Вьюн отступил на шаг.

— Строй! — заорал Косарь. — Держать строй, скоты!

Гридя вдруг попятился. Щит ушёл в сторону, копьё поднялось слишком высоко. Косарь ударил его древком по груди так, что тот сел в снег.

— Встал!

— Батюшка...

Косарь ударил ещё раз, уже легче, но зло.

— Встал, сказал!

Гридя поднялся. Глаза у него были мокрые.

Слева Малой начал бормотать молитву. Не громко, но так, что сбивал себя и соседа. Вьюн вдруг сорвался вперёд с ножом, хотя до мертвеца было несколько шагов и копейщики закрывали проход.

Я успел перехватить его за пояс, сбить на землю и прижать коленом.

— Ты куда?

— Я его... я...

Я ударил его ладонью по лицу. Раз. Второй.

— Дыши.

— Пусти!

— Дыши, сказал.

Он вдохнул. Потом ещё раз. Перестал рваться.

— Ножом потом. Сейчас копьё.

Я поднял его и толкнул обратно в ряд.

Рябой стоял крепко, но я видел: он тоже не знает, как правильно рубить то, чему не больно. Он привык к живым. Живой отступает, закрывается, бережёт руку, бережёт живот, боится железа. Этот не берег ничего.

Метка под одеждой холодно отозвалась. Не на мертвеца. На силу, которая его подняла.

Значит, среди врагов был Моранович. Кровный. Или достаточно близкий к роду.

Мертвец тем временем почти вырвал копьё у новобранца. Человек кричал, остальные мешали друг другу.

Я сказал Косарю:

— Прижать к забору. Всеми копьями. Поднять и давить. Потом голову.

Косарь посмотрел на меня одним глазом.

— Уверен?

— Нет. Но лучше, чем колоть в брюхо.

Он принял решение сразу.

— Рябой! Нечай! Со мной. Остальные — копья вниз! Не в живот, в грудь, плечи, ноги! Давить к забору!

Мы втроём собирали десяток почти руками. Гридю поставили в середину.

— Щит вверх, — сказал я ему. — Не думай. Просто дави.

— Я понял.

— Не понял. Но дави.

Вьюн получил копьё обратно, встал справа от меня и уже не шутил.

Мертвец повернулся к нам. Косарь первым ткнул его в грудь. Я ударил ниже, в бедро, Рябой — в плечо. Остальные добавили. Древки заскрипели. Мертвец дёргался, шипел, пытался ухватиться за копья, но его подали назад, потом ещё, потом прижали к забору так, что доски затрещали.

— Держать! — орал Косарь. — Держать, мать вашу!

Он выхватил топор у Ломтя, шагнул сбоку и ударил по шее. С первого раза не вышло. Со второго голова повисла. С третьего упала в снег.

Тело ещё дёрнулось. Потом обмякло.

Метка не дала ничего. Мёртвое не платило.

Несколько человек стояли и смотрели на тело. Гридя дышал так, будто тащил соху через болото. Вьюн сглотнул.

Косарь повернулся ко мне. На лице у него не было улыбки. Только быстрый взгляд: уважение, злость, расчёт.

— Работает, — сказал он.

— Похоже.

— Ещё раз полезешь учить моих людей без меня — выбью зубы.

— Могу молчать.

Он посмотрел на убитого мертвеца, потом на остальные десятки, где уже начиналась настоящая беда.

— Не молчи. Сначала мне говори, чему учишь. Потом говори им. Если херню скажешь — выбью зубы за херню.

— Понял.

— Не понял. Работай.

Вокруг строй сыпался.

Другие пешие десятки встретили мертвецов хуже. Многие побросали длинные копья после первого рывка. Кто-то пытался рубить мертвецов мечом в грудь и живот. Кто-то колол, отступал, спотыкался, падал. Пять поднятых тел рвали людей не силой, а страхом и непониманием. Один мертвец вцепился зубами в лицо новобранцу. Другой, с перебитой ногой, полз и держал человека за сапог, пока тот орал и бил его по спине.

А с дальней улицы уже вылетели конные.

Морановичи были не беспорядочной толпой. Коней они держали хорошо. Кто-то тащил мешки, кто-то вёл лишнюю лошадь, кто-то прикрывал отход. Несколько всадников сразу развернулись к нашим. Навстречу им двинулись конные десятки Береста. Удар вышел тяжёлым. Лошади столкнулись, люди закричали, одно копьё сразу сломалось о щит.

Когда первый человек умер рядом, метка под одеждой шевельнулась. Слабо. Не так, как после моей собственной платы. Чужая смерть проходила мимо, но часть силы всё же доставалась знаку.

Потом ещё.

Смертей стало больше.

Косарь уже орал другим:

— Как мы! К забору их! К стене! Копьями давить, головы снимать!

Рябой подхватил:

— Не бросать древки! Кто бросит — сам пойдёт вместо копья!

Мы брали второго мертвеца уже быстрее. Третий достался соседнему десятку. Они сначала путались, но увидели наш порядок и повторили. Десятники сгоняли своё стадо обратно в ряды, били по спинам, ставили щиты, заставляли держать древки. Мертвецы оставались страшными, но перестали быть непонятными.

Погибли всё равно многие. Позже я узнал — десять новобранцев. Все из других десятков. В основном те, кто побежал, полез один или застыл. У нас в десятке не погиб никто.

Когда четвёртый мертвец рухнул без головы, Вьюн вдруг выдохнул и сказал:

— Пахан, слева ещё один!

Я не сразу понял, что он мне.

— Кто?

— Ты! Пахан, говорю, слева!

— С чего это я пахан?

— А кто? Косарь десятник, Рябой старший по морде, а ты пахан по мертвякам.

Рябой даже в бою нашёл время сказать:

— Звучит мерзко. Значит, прилипнет.

Косарь рявкнул:

— Потом обнюхиваться будете! Слева держать!

Кличка действительно прилипла.

После мертвецов пешие приободрились. Не стали храбрыми. Просто поняли, что могут не умереть сразу. Этого хватило, чтобы начать помогать коннице. Длинные копья пошли в дело против лошадей. Всадника не надо было убивать. Достаточно заставить его свернуть, замедлиться, потерять место, попасть под удар нашего конного.

Морановичи поняли это тоже.

И тогда я увидел его.