Чужое лицо

— Если даст.

— А если не даст?

— Тогда не полезу за кистью.

— А куда полезешь?

— Туда, что ближе.

— Умно. А если он мертвец?

Гридя, шедший с другой стороны, сразу повернул голову. Почти сбился с шага и наступил Малому на пятку.

— Лево, Гридя! — рявкнул Косарь.

— Виноват, батюшка десятник!

— Я тебе не батюшка. Ещё раз назовёшь — заставлю усыновить Вьюна.

Вьюн хмыкнул.

— Я в семье дорогой. Меня кормить надо.

— Тебя надо привязать к дереву и кормить палкой, — сказал Рябой. — Нечай, отвечай уже. Он всё равно не отвяжется.

Я посмотрел на Вьюна.

— Если мертвец схватит, назад не тяни. Сильнее вцепится или руку себе вывихнешь. Бей по суставам. Кисть, локоть, колено. Валить на землю. Потом голова или шея.

Вьюн слушал уже без улыбки.

— А в брюхо?

— Если ему не больно, то бесполезно.

Гридя сглотнул.

— А если он свой? Ну... был свой?

— После боя всем мёртвым головы снять, — сказал Косарь за моей спиной.

Мы оглянулись. Он шёл близко и слышал всё.

— Всем, — повторил он. — Врагам, своим, деревенским, если волхвы скажут. Кто начнёт выть, что это брат, сват, кум и добрый человек, тому сначала в зубы, потом всё равно голову снимать. Сейчас заткнулись.

Вьюн послушно заткнулся. На десять шагов.

— А если мертвец без головы встанет?

Косарь даже не повернулся.

— Тогда я лично извинюсь перед твоим трупом за плохой совет.

Рябой усмехнулся. Гридя посмотрел на своё копьё так, будто оно стало вдвое короче.

Разговоры о морановичах всё равно шли по всему отряду.

— Говорят, они всех мёртвых поднимают, — сказал Сивак. — Всех подряд. Даже скотину.

— Скотина-то зачем? — спросил Малой.

— Чтобы бодала.

— Мёртвая корова тебя не догонит.

— Зато если догонит, обидно будет.

Вьюн фыркнул.

— Вы бы ещё про мёртвую курицу сказали. Бежит такая, клюёт в пятку, а ты уже всё, геройски пал.

Никто не засмеялся как следует. Шутка вышла не вовремя.

Гридя неожиданно сказал:

— У нас в деревне баба померла. Старая. Три дня связанная лежала. Сыновья боялись развязать. Говорили, вдруг встанет. Волхва ждали.

— И встала? — спросил Вьюн.

— Нет. Завоняла только.

— Вот видишь.

— Так волхв пришёл и сказал, что если бы не связали, может, встала бы.

— Волхв много что скажет, лишь бы ему курицу дали.

Гридя насупился.

— Ты не смей. Волхв дело знает.

Рябой поправил ремень меча. Он делал это уже третий раз.

— Живой с ножом опаснее мертвеца, — сказал он. — Живой думает.

— Ты меч проверяешь чаще, чем моя первая баба кошель перед сном, — сказал Вьюн.

— Потому что я думаю.

— О бабе?

— О том, как бы тебя тихо зарезать и сказать, что морановичи сделали.

Косарь оглянулся.

— Дыхалку на болтовню не сбивать. Идём быстро, не на торг вышли.

Люди притихли. Ненадолго. Косарь сам понимал, что это не настоящие солдаты. Это были люди с копьями, которым страшно. Пока они говорили, они шли. Молчание могло оказаться хуже.

Леонтий шёл рядом, легко поспевая за живыми.

— Они могут рассыпаться при первом поднятом мертвеце, — сказал он.

— Не факт, что мертвецы будут. Может, там нет никого из рода, кто умеет поднимать.

— Ты сам в это веришь?

— Нет. Но они могут.

Леонтий посмотрел на Вьюна и Гридю.

— Эти двое уже смотрят на тебя, когда не понимают, что делать.

Я это тоже заметил. И Косарь заметил. Поэтому надо было аккуратно.

Я сказал достаточно громко, чтобы слышали ближайшие:

— Слушать Косаря. Держать строй. Не бежать назад и не вырываться вперёд. Кто останется в строю — у того есть шанс. Кто побежит или полезет геройствовать — умрёт первым.

Гридя кивнул так усердно, будто получил понятную работу.

Вьюн покосился на Косаря.

— А если Косарь сам побежит?

Косарь остановился на полшага, посмотрел на него и сказал:

— Тогда ты побежишь за мной и будешь прикрывать мне спину.

— А если я не успею?

— Значит, я зря тебя кормил.

Смех вышел короткий, но настоящий.

Косарь догнал меня и сказал тихо:

— Хорошо сказал. Теперь меньше говори. Я тут десятник.

— Я помню.

— Вот и помни вслух тоже.

Первые беженцы попались ещё до деревни.

Сначала один мальчишка лет десяти. Босой, в одной рубахе и чужом полушубке, который был ему слишком велик. Он бежал по дороге, пока не увидел нас. Потом остановился, попятился и упал. Конные объехали его. Один из инвалидов с саней слез, поднял мальчишку и посадил к себе.

Мальчишка не отвечал на вопросы. Только трясся и держал в кулаке обрывок женского платка.

Потом вышли трое. Мужик с рассечённой щекой, женщина без платка, с босыми ногами, и старик, которого они тащили под руки. Женщина была в одной нижней рубахе и короткой душегрейке. Ноги у неё посинели от холода. Она повторяла одно и то же:

— Они в хлев загнали. В хлев загнали. Дети там. Я не знаю, чьи дети там.

Берест остановил конных, выслушал мужика, но толку было мало. Морановичи налетели быстро. Кричали. Жгли. Рубили тех, кто выбегал. Нескольких живых увели. Кого — мужик не знал. Старосту вроде убили. Или увели. Волхва в деревне не было. Или был чужой. Или это не волхв.

— Пьяный он от страха, — сказал Рябой.

— Сам будешь трезвым, когда дом горит? — ответил я.

Он не спорил.

Дальше следы пошли чаще. Брошенная телега с вывернутым колесом. Мёртвая корова у обочины. Сломанные оглобли. Кровь на снегу. Обугленная изгородь. Потом дым.

Дым видно раньше огня.

Собаки лаяли и выли так, будто не понимали, кого звать. На снегу лежала сажа. Дорога к деревне была вытоптана, порезана копытами, местами почернела от крови. У первого двора лежал крестьянин лицом вниз. Его ударили в спину. Дальше была женщина, прижатая к плетню. Её тоже рубили сзади, когда она бежала.

Гридя захрипел носом.

— Не смотреть по сторонам, — сказал Косарь. — Смотреть вперёд. Держать копья.

Несколько дворов горели. Часть уже тлела. В одном хлеву ревела скотина, но ворота были завалены. Где-то плакал ребёнок. Где-то кричала женщина. Где-то смеялись мужчины. Не наши.

Морановичи ещё не ушли.

План Береста успел вовремя.

Первого мертвеца мы увидели у забора.

Он был мужиком лет сорока. Половина лица срублена, грудь распорота, живот тёмный от крови. Живой с такими ранами не прошёл бы и трёх шагов. Этот шёл.